УКРАЇНСЬКА АСОЦІАЦІЯ ПСИХОТЕРАПЕВТІВ І БІЗНЕС-ТРЕНЕРІВ

 

ВАЛЕРИЙ КЕЙСЕЛЬМАН

(ДОРОЖКИН)

 

 

 

 

КРАСНЫЙ ЦВЕТОК:

повесть военного времени

 

 

Кейсельман (Дорожкін) В. Р. Червона квітка: повість воєнного часу. – Київ, Видавництво «ПЕНМЕН», 2022. − с.160

Сюжет: У книзі розкривається життя людей, які зібралися разом та переживають початок війни в одному будинку. Персонажі ведуть діалоги, сперечаються та дискутують у спробі зрозуміти те, що відбувається. Війна стала для героїв твору настільки величезною та захопливою подією, що із фігури вона перетворилася на фон, у який вони поринули. У персонажів повісті скасувалося майбутнє, зник зв’язок із недавнім минулим, їхнє сьогодення пронизане тривогою, пошуком опор, мобілізацією ресурсів і формуванням уявлень про себе як про громадян такої країни, що потребує підтримки. Періодично дійові особи провалюються у своє давнє минуле й роблять спроби знайти в ньому відповіді на нинішні питання. Повість відображає настрої та стани жителів України періоду початку війни та передає атмосферу, у яку занурилася наша країна з моменту вторгнення.

 

 

 

 

2022

 

 

 

 

Повесть про один день из жизни людей во время войны и про истории из их прошлого, которые на этих людей повлияли.

 

 

 

 

 

На обложке использована фотография скульптуры Надежды Нечкиной «Соединение». 2021, керамика, ручная лепка, поливы, оксиды, электрический обжиг 1200°, H59хW26xD20см

Публикуется с согласия автора.

 

 

 

 

 

ISBN

 

 

 

 

 

 

© Кейсельман (Дорожкин) В.,

    2022

 

 

Посвящаю эту книгу моей жене и дочкам Алине и Софии

 

 

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

ПРОЛОГ
ГЛАВА 1. ЛЕНА
ГЛАВА 2. НАСТЯ
ГЛАВА 3. АНТОН
ГЛАВА 4. ПОЛЯ
ГЛАВА 5. ИГОРЬ
ГЛАВА 6. СВЕТА
ГЛАВА 7. ВИТАЛИНА
ГЛАВА 8. НАТАША
ГЛАВА 9. ЕВГЕНИЙ
ГЛАВА 10. САША
ГЛАВА 11. МИЛА
ГЛАВА 12. И СНОВА НАСТЯ

 

 

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

Я с гордостью обнаруживаю, что более не существует западной, центральной и восточной Украин, а есть одна Украина. Она объединена едиными смыслами горя, боли, переживаний, надежд, ярости, гнева и веры. Это печалит меня и восхищает одновременно. Печалит в связи с большим количеством сложных и тяжелых событий, которые нам еще предстоит пережить. Восхищает потому, что наша страна, наконец-то, определена единой идентичностью. И хотя эта идентичность задана травмой, но стала такой, которую хочется отстаивать, и в которой достоинство подтверждено подвигом.

Российское вторжение привело к тому, что практически все граждане нашей страны стали героями военного времени. Одни воюют на фронте, другие отстаивает границы городов и областей в ТрО, третьи волонтерят и помогают пострадавшим от оккупации, четвертые продолжают работать, платят налоги и донатят на ЗСУ, пятые выехали заграницу, но эмоционально переживают, ходят на демонстрации, пишут посты и не дают миру забыть о кровавой войне в нашей стране.

Книга посвящена таким людям. Она состоит из историй нескольких персонажей, которых война собрала под крышей одного дома, и они наполнили его пространство своими переживаниями. В повести раскрыт только один день в самом начале войны, но и он позволяет судить о том, насколько ужасным, вероломным и человеконенавистническим стала для нас российская агрессия.

Все персонажи в тексте вымышлены. Мысли, чувства, диалоги и взаимоотношения действующих лиц являются фантазией автора. Обнаружение сходства событий с собственными возможно только в следствие некоторой универсальности человеческих судеб.

Перед началом повествования хочу выразить благодарности нескольким близким мне людям: Надежде Нечкиной – моей жене и самой лояльной читательнице книги; Надежде Пивоваровой и Марианне Ткалич – благосклонным рецензентам и редакторам текста; Алексею Пивоварову – вдумчивому и внимательному критику. Спасибо за ваши мнения и советы по улучшению текста.

Теперь книга готова и отправляется в свободное и самостоятельное плавание. Легкой дороги на пути к открытым сердцам.

 

 

ПРОЛОГ

 

 

Я проснулся в холодном поту. Буквально подскочил. Тело напряжено так, как будто его сковала сильная судорога. Лежать неудобно, крутит ноги, хочется поворачиваться и найти такое положение, в котором хоть как-то удастся расслабиться. Это тревога. Она будит меня с 24.02.2022 каждую ночь. Я просыпаюсь ровно в четыре часа, ожидая разрывов и мощных ударов с воздуха, как это уже было в первые часы войны.

За окном стоит глухая ночь, темно и на удивление тихо. На подоконнике лежит снег. Его хорошо видно с кровати, и кажется, что до него можно дотянуться рукой. В слабом свете луны снег еле различим и убаюкивающе искрится теми снежинками, которые ближе к стеклу. Раньше я любил просыпаться посреди ночи. Можно было помечтать о чем-то приятном, полежать на спине, посмотреть в окно на мерцающие звезды, подумать о мириадах миров в космосе и, обняв Милу, снова уснуть. А после, во сне еще досматривать собственные мечтания и фантазии. Я любил таким способом задавать направление сновидениям. Сейчас же все по-другому.

Я прислушался. В доме ни звука. Похоже, что все спят. Только где-то вдалеке слышно тиканье часов. Рядом лежит Мила. Она укрыта теплым и тяжелым одеялом. Я же наполовину раскрылся. Мне жарко, душно и хочется свежего воздуха. Но на улице зима и минус. Возникает импульс подойти, приоткрыть окно на проветривание и хотя бы несколько секунд почувствовать морозную атмосферу сада. Но я не нахожу в себе силы и остаюсь лежать. Медленно прикасаюсь к Милиной спине. Она мокрая и горячая. Слава Богу, от моего прикосновения Мила не просыпается.

Вместе с пробуждением ко мне возвращается память, и сразу портится настроение. В последнее время оно тяжелое, угрюмое, даже какое-то тошнотворное. Ловлю себя на том, что начинаю прерывисто и поверхностно дышать. Гораздо чаще, чем обычно мне свойственно. Внезапно подступают слезы. Я смахиваю одну из них со щеки и беру себя в руки. Сосредотачиваюсь на дыхании и стараюсь его успокоить. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдо-о-ох-вы-ы-ыдох. Долго фокусировать внимание на дыхании не получается. Рука привычно тянется за смартфоном.

Я облокачиваюсь на локоть, рассматриваю черный контур телефона, но не решаюсь нажать на экран. Понимаю, что если включу его, то уже не усну до утра. Все-таки захожу в смартфон, открываю Telegram и просматриваю каналы. К этому времени плечо уже затекло и онемело, но я перестал обращать на него внимание.

Начинаю читать новости. Сейчас для меня важно все: где находятся войска раши; что было взорвано; где проходит линия фронта; какие населенные пункты удалось отбить нашим войскам; что захвачено; где и какие дома разрушены в Киеве и окрестностях, да и были ли атаки на Киев ночью; и, в конце концов, продвинулось ли орчье войско за последние 4 часа с того момента, как я лег спать? Всю эту информацию можно найти на вновь созданных каналах. Раньше я совсем не пользовался приложением Telegram. Но сейчас оно заменило сводки по вопросам военного, политического и экономического вторжений России в Украину.

А еще я смотрю бесконечные видео взрывов, уничтоженной техники, плененных и убитых рашистов. Это немного успокаивает и создает ощущение контроля и безопасности. Но тревога не исчезает даже тогда, когда новости обнадеживают. Она просто уходит в фон, чтобы вернуться через время с новой силой. И когда кажется, что я более-менее спокоен, то по телу разливается странное ощущение изжоги, как будто выделяется слишком много адреналина и норадреналина, и эти гормоны мозг уже не в состоянии переработать.

– От чтения настроение падает еще больше, – невесело констатирую я.

Мне, действительно, становится хуже. Я чувствую себя отравленным войной, убийствами, разрушениями и уничтожением обыденности.

– И это происходит в XXI веке? – думаю я, – Мне казалось, что цивилизованная часть человечества уже излечилась от военных конфликтов. По крайней мере, прививка в виде второй мировой должна еще действовать.

Но это не так. И война – этот архаический пережиток – ввалилась в нашу реальность вместе с войсками России.

Обычно я читаю новости около полутора часов, до шести утра, а потом накатывает сонливость, и я проваливаюсь в тревожный сон. Слишком большой поток информации, который невозможно переварить и осмыслить за короткое время. Особенно ночью. Остается только понимание, что ужасная война продолжается. Это усиливает мрачное настроение и гадкое послевкусие от прочитанного. Тысячи сообщений, которые возникают в Telegram-каналах за короткое время, требуют прочтения и забирают остатки сил. Мне начинает казаться, что роль гражданского населения сводится к поглощению новостей. И это становится областью боевых действий штатских. Также я иногда фантазирую, что победа наступит тогда, когда все военные сводки будут прочитаны. И стремлюсь к этому. Однако новости множатся, и победа отодвигается. Чувствую бессилие и отчаяние.

Большинство соседей из нашего маетка и знакомых киевлян выехали в первые дни войны. О перипетиях их продвижений на запад страны или в Европу я читал в отчетах на Фейсбуке и Инстаграм, а обобщенную картину по Киеву просматривал на одном из Telegram-каналов. Другие знакомые и часть друзей пошли в территориальную оборону или начали волонтерить.

Мы же – я с Милой и еще девять беженцев из Киева – застряли между этими двумя позициями в десяти километрах от города у нас в доме. Периодически я отвозил еду на соседний блокпост. Также передавал туда материалы для укрепления подступов. В качестве помощи отвез мешки с песком, старые покрышки, несколько батарей. Все это пошло на сооружение блокпоста. Но основное наше занятие сводилось к тому, чтобы сидеть дома. Мы почти ничего не делали. Меня немного спасала работа и отдельный кабинет, который я не уступил гостям. Там я работал, читал новости и просто скрывался, когда чувствовал потребность в убежище. Другие разбредались по дому. Что они делали в течение дня, я не имел понятия. Знал лишь, что периодически кто-то куда-то уезжал и возвращался. Лобное место у нас было в столовой. Там мы готовили еду, ели, разговаривали, спорили, каждый день вырабатывали новые планы отъезда на запад Украины, а вечером в условиях светомаскировки играли в игры и пили вино. Четыре дня назад правительство ввело «сухой закон», но алкоголя у нас оставалось много, и мы решили допить его, дабы не тащить с собой.

С ребятами мы договорились, что будем уезжать сразу, как линия фронта продвинется в направлении Белогородки-Ясногородки-Бышева-Фастова, то есть станет еще ближе к нам. Движение передовой на карте было для нас тревожным фронтиром – линией разграничения. В настоящий момент фронтир проходил вдоль житомирской трассы, и наши войска успешно сдерживали рашиков. Военные и ТрО уже несколько дней не давали оркам перейти дорогу, и это нас утешало.

Белогородка находится совсем рядом. От этого села да нашего дома около двенадцати км или двадцать минут езды на машине. Но в военное время продвижение войск происходит совсем по другим временным законам. Военные части могут проходить двенадцать км за несколько дней, а могут не пройти и за недели. Поэтому мы рассчитывали, что время на сборы и отъезд у нас есть. Мы были наивны и не знали всех ужасов войны.

Лично я не хочу никуда бежать и отговариваю остальных. У нас с Милой уже был переезд из Крыма в 2014 году после того, как полуостров аннексировала раша. Тогда тоже был сложный и тревожный период в нашей жизни. Но так, как сейчас, в то время не стреляли, и уж точно не было ракет, тяжелой артиллерии и систем залпового огня. Наоборот, мы чувствовали себя привилегированным классом. Помню, что, когда мы переезжали, я с вызовом разговаривал с российскими пограничниками на границе с Крымом. И они тушевались. Похоже, что еще чувствовали некие моральные неудобства от содеянного. Во всяком случае, мне хотелось так думать.

Сейчас же все было иначе. Произошло полноценное вторжение, с безжалостным уничтожением любого сопротивления на пути. Орки расстреливали даже мирных протестующих и многих гражданских, которые в одиночку выходили поговорить с российскими военными.

За окном было слышно канонаду. Мы так привыкли к ней, что совсем не обращали на нее внимание. Она стала повседневным фоном. Наш район киевской области мы считали безопасным. Рядом нет военных объектов, ближайшие активные бои проходят севернее, в двадцати пяти километрах от нас. Вокруг узкие дороги, несколько блокпостов, а самое главное – настоящий лес. Здесь танкам не пройти, да и места для тяжелой техники опасные. Тут ей угрожают не только ВСУ, но и партизаны, в которых превратились добровольцы из ТрО и многие местные жители.

Ракет мы тоже не боялись. Они слишком дороги, чтобы использовать их против частного сектора, который притаился в лесу и не является военной достопримечательностью. Логикой мы успокаивали страх. Хотя уже на первом опыте войны знали, что рашики промахиваются чаще, чем попадают.

Я понимал, что чувство безопасности, которое испытывал, ложное, но так мне было легче спать. Сирены тревог до нас не доносились, а звук в программе оповещения о ракетных ударах я отключил и попросил это сделать остальных. Все равно никто из нас не бегал в подвал, хотя он и был в доме. Мы как-то единогласно решили, что в погребе сыро, холодно и неудобно, а в завершении ко всему, его может завалить межэтажными перекрытиями. Как-то совсем не хотелось погибать длинной и мучительной смертью в подвальной тьме. И мы перестали про него думать.

Периодически шум от взрывов за окном нарастал. Били всю ночь и весь день. Казалось, что линия фронта живая и дышит, то приближаясь, а то отдаляясь от нас. К десятому дню мы уже научились различать по звуку прилеты и улеты и, как кажется, знаем, чего бояться, а чему радоваться. Также мы отличаем работу систем залпового огня от разрывов крылатых ракет – калибров и искандеров. Как и все жители Украины, мы стали «настоящими военными экспертами». Безусловно, это не тот навык, о котором кто-то из нас мечтал ранее. Но он создавал почву для аналитического подхода к взрывам, и его наличие усыпляло бдительность, а значит, давало возможность расслабиться.

Неожиданно за окном что-то сильно ухнуло. В одной из машин во дворе сработала сигнализация, стекла задребезжали, а кровать еле заметно подпрыгнула. Это сработало ПВО. Его работу я тоже отличал на слух от залпов другой военной техники: в начале удар по земле с разрывом, потом улет. Срабатывает система реактивного запуска.

От громкого шума проснулась Мила.

– Что это? – перепугано спросила она.

– ПВО. Спи. Все хорошо, – я успокоил ее.

Системы ПВО мобильны. Они выстреливают, а потом уезжают. В их работе опасна только одна деталь – может прилететь обратно. Орки стараются отслеживать наши системы защиты и атакуют их ракетами. Последний раз они били калибрами по селу Мархаливка. Это недалеко от нас, в районе одесской трассы. Ракета снесла восемь частных домов и еще в нескольких повыбивала стекла, повредила крыши и стены. Мощный взрыв сотряс наш дом и едва не послужил причиной того, что вся наша компания из одиннадцати человек засобиралась, чтобы уехать. Но мы нашли силы и успокоили друг друга.

Десятый день длится война, а я все еще отрицаю ее реальность и рассматриваю происходящее, как кошмарный сон. Отсюда происходит ощущение сюра и химерности происходящего. Наше будущее схлопнулось. Точнее, оно отменилось. Еще одиннадцать дней назад у нас в планах была мирная жизнь, мы собирались поехать весной в Италию на скалы в Арко. На лето я продумал маршрут по Великобритании и планировал проехаться от Лондона по контуру острова до Шотландии, а на обратном пути заехать в Уэльс.

С отмененным будущим пропало и прошлое. Точнее, оно то было, и я помнил его, но потерял с ним всякую эмоциональную связь. События, которые происходили до войны, стали казаться нереальными, как будто из другой жизни. Еще четырнадцать дней назад мы гуляли по Амстердаму с нашей старшей дочкой и ее американским другом. Ходили по каналам, музеям и кафе. Курили траву в подворотнях и кофешопах. Наверное, это не самое правильное времяпрепровождение родителей с дочерью, но она уже взрослая. В конце концов, не я научил ее этому. Четыре года автономной студенческой жизни в другой стране сделали ее самостоятельной. А то, что она хорошо училась, закончила университет и нашла отличную работу, позволяло ей говорить мне, что она лучше знает, как жить и что делать.

В Амстердаме я хотел уговорить дочку заехать к нам домой и побыть в Киеве еще пару недель до перелета в Токио – ее нового месте жительства, но, слава Богу, у меня не хватило сил и аргументов. Теперь я был рад этому и на все лады расхваливал ее интуицию.

– Верь себе и никогда не слушай меня! – писал я в мессенджере.

Такие заявления не были мне свойственны. Наоборот, дочка утверждала, что я – директивный папа. Но в данном случае тот факт, что она нашла в себе силы изменить маршрут своей поездки, сняло с нас значительную часть ответственности по ее эвакуации заграницу.

Я выключил телефон. Какое-то время перед глазами еще мерещилась картинка последней новости, где плачущая женщина растирала сажу по своему лицу. Женщина стояла во дворе киевской многоэтажки с выбитыми стеклами, рядом были еще какие-то пострадавшие люди. Но именно ее лицо было сфотографировано крупным планом. На нем как бы застыли боль, отчаяние и страдание.

– Неужели это ждет всех нас? ­– подумал я и закрыл глаза.

Жизнь с началом войны изменилась до неузнаваемости. Еще недавно мы жили в своем доме вдвоем, просыпались и засыпали одни, а теперь у нас поселилось еще девять человек. То, что я называл их «беженцами из Киева», было условным обозначением и, в некотором смысле, стёбом. Часть из них жили под Киевом в таких же домах, как и мы, но переехали к нам с началом войны. Другие, действительно, были из Киева, но не бежали в прямом смысле этого слова, а, скорее, переехали к нам, так как считали, что в войну лучше жить коллективом. Хотя, положа руку на сердце, в Киеве, действительно, было опасно. Там орудовали ДРГ, город обстреливали ракетами, постоянно звучали сирены и невозможно было спокойно спать в своих квартирах. В общем, наши знакомые выбрали проживание у нас.

Сама война качнула меня в ту малоизвестную часть моей личности, из которой я начал обзванивать друзей и знакомых уже в первые минуты вторжения. Говорил в трубку, что началась война и просил их закупить топливо и продукты. С пяти утра и до шести в первый день вторжения я совершил без малого сто звонков, а к концу дня начал звонить по тем же номерам и предлагал переехать, и остановиться у нас. Если в обычное время, я люблю быть один, то сейчас мне доставляло удовольствие то общежитие на территории дома, которые мы организовали.

Из знакомых откликнулись Лена с двумя девочками Полей и Сашей, одиннадцати и семи лет. С Леной мы подружились практически сразу, как переехали из Крыма, а встретили ее на велотуре в Карпатах. Она была одним из инструкторов, а мы – участниками программы. Тогда мы быстро нашли не только общие темы, но и обнаружили некоторое родство душ. После этого встречались с ней практически каждый месяц и часто приглашали к себе.  Приехали Виталина с пятнадцатилетней дочкой Настей. Их я знал меньше остальных, и в начале мне показалось, что Настя немного «не от мира сего». Однако в скором времени я обнаружил, что эта девочка – удивительно вдумчивая и тонко чувствующая натура, а как все подростки, просто замкнута в себе. В отличие от Лены с детьми, Виталина с Настей были не из самого Киева, а, также как и мы, из его пригорода. Но из другой части. Там уже велись боевые действия, и я был рад, что мама с дочкой смогли вовремя выехать. Также к нам переехали Игорь с Наташей – семейная пара и наши старинные знакомые, Антон – мой друг и товарищ по одному бизнес-пространству и, наконец, Света. Со Светой мы несколько раз путешествовали и, вообще, проводили много времени вместе. Она была легкой на подъем, надежной молодой девушкой, и с ней можно было планировать любую активность, не рискуя получить отказ. С собой она хотела взять своего парня, но он с первого дня вступил в ряды ТрО в Киеве, а к сегодняшнему моменту его уже переместили на передовую. Свете все равно пришлось бы сидеть в Киеве в одиночку, и она была рада проводить вечера у нас. Тем более, что иногда это было, действительно, весело.

Перебирая в голове друзей-«беженцев», я потихоньку проваливался в сон, крепче обнимал Милу и еще успел подумать, что все может быть по-старому. Нужно только определенным образом уснуть и правильно проснуться, и война отменится, исчезнет сама собой.

– Войны нет, – растаяло облачко мыслей, – все хорошо. Все хорошо.

Тут опять что-то взорвалось неподалеку от нас, но я уже спал.

 

 

ГЛАВА 1. ЛЕНА

 

Я снова лежала с открытыми глазами несколько часов и, наверное, уснула только с рассветом. Такое происходит уже несколько последних ночей. Ложусь со всеми в час или половину второго, затем два часа сплю, потом подрываюсь и лежу-бодрствую до пол седьмого или семи утра. Какие-то чудовищные ночи сурка.

Столько разных событий: война, до этого умер отец, которого я не видела последние шесть лет и была у него только на похоронах, холивары в Фейсбуке – все это создало такой фон переживаний, который переполняет меня мыслями и чувствами. А к тому же мы здесь все время пьем. Женя позвал кучу народу, и мы в этой тусовке варимся уже девятый день. Хорошо, что первый день вторжения мы провели в собственной квартире. Там было хоть и опаснее, но я и дочки были предоставлены сами себе. А у Жени с Милой все время какой-то движ. С одной стороны, это прекрасно, но я так не привыкла. Толкотня, разговоры, совместные завтраки-обеды-ужины. Все это сложно переносимо для меня.

Пока, к счастью, хватает денег на жизнь, и в любой момент я могу уехать из страны. Эта возможность немного успокаивает. Больше всего я хотела бы вернуться к себе в квартиру. Хотя все здесь отговаривают меня и говорят, что это нерациональное решение. Думаю: как хорошо, что я не купила новую машину месяц назад, и у меня есть отложенная сумма на черный день. Деньги дают свободу, а в это непростое время еще и хоть какое-то чувство уверенности.

Все время размышляю, что нам с девочками делать. Мы можем поехать куда угодно. Зовут в Германию, Данию, Англию. Или уже ехать в Канаду, а там я могу работать архитектором? Туда уже год как меня приглашает Боб – мой знакомый по велогонкам кросс-кантри и фрирайду. Но я никуда не хочу ехать. Только купила новую квартиру, устроила девочек в замечательную школу, развелась с мужем – в общем, внесла изменения в свою жизнь. В конце концов, я так люблю Украину! Особенно сейчас.

Я люблю ее так, что постоянно реву, и это на меня не похоже. Раньше я совсем не плакала, а сейчас мне приходится прятаться от участливых глаз и делать вид, что мне Ок. Наши люди – герои, а военные – котики. Их я особенно обожаю. Какой-то невероятной силы люди. Все дни с начала войны я доначу деньги на ВСУ. Не знаю даже, какую сумму потратила в итоге. Боюсь считать. И очень хорошо, что мы помогаем соседнему блокпосту ТрО. Женя организовал отдельную кассу, из которой мы покупаем продукты и отвозим их на блокпост.

Тем не менее меня преследует переживание, что я делаю недостаточно. Иногда испытываю настолько мощный позыв идти воевать, что еле сдерживаю себя. Ответственность перед девочками побеждает. А еще меня останавливает невозможность рассчитывать на их папу, который с момента войны уехал в деревню к своей матери – бывшей свекрови, и не дает о себе знать.

В принципе, он всегда был таким. Мы и развелись то с ним из-за того, что наши ритмы жизни, ценности, желания и представления о совместном досуге не совпадали. Бывший муж привык сидеть дома. Хороший воспитатель, так сказать. Но я не таким представляла пример отца. Мне всегда казалось, что мой мужчина будет опорой и защитой в семье. Хотя…Откуда мне знать, каким должен быть настоящий папа?

Родной отец отказался от нас с братом сразу, как мама развелась с ним. В тот момент мне было 5 лет. В следующий раз я увидела его уже тогда, когда мне исполнилось тридцать три. К тому времени я приобрела первое жилье в Киеве, родила двух дочек, получила должность директорки архитектурного бюро, ходила к психотерапевткине и там, лежа на диване, обнаружила в себе желание увидеть отца.

Это было странно. Казалось, я совсем забыла его. Но тогда, в терапевтическом кабинете, у меня появилось так много фантазий, связанных с ним. А еще вина, стыд, и отчаяние. Психотерапевткиня объяснила мне, что это нормально: испытывать так много чувств к отцу, даже к такому как мой, который бросил нас и ни разу не объявлялся. Короче говоря, я решила поехать к нему в Луганск, где он жил. Выбрала время, купила подарки, проделала значительный путь. Тогда город уже был на территории ОРДЛО, и поездка заняла много времени. Поезд, автобус, пешие переходы, блокпосты, российский паспортный контроль, унизительные вопросы от погранцов. До 17 лет я жила в Луганске, но, когда приехала туда повторно, после 16 лет отсутствия, у меня даже сердце не екнуло. Все чужое: и люди, и флаги, и разговоры.

Отца я нашла в небольшом селе Комисаровка под Луганском. Оказывается, он жил там все это время со своей новой семьей. Одет он был в помятый, как и его лицо, старый костюм. Я купила ему подарки, киевский торт, конфеты, но хватило меня только на то, чтобы отдать ему все, что привезла, посидеть с ним в кафе и уехать обратно в Луганск. В дом к нему я не пошла, с новой женой и сыном – моим младшим братом не познакомилась. А самое удивительное, что я не обнаружила в отце ничего родного. Нам не о чем было говорить, мы чувствовали себя неловко. Пожилой, незнакомый мужчина и взрослая самостоятельная женщина. Все общение было каким-то формальным и напряженным. Ближе к завершению встречи мне захотелось дать ему денег, но я подумала, что могу оскорбить его этим. Хотя… Он ведь тоже оскорбил маму, да и нас с братом еще тогда, когда бросил нас.

– В конце концов, дать денег – это не самое плохое оскорбление, – я произнесла эту фразу вслух и улыбнулась.

Уже на обратном пути из Комисаровки в Луганск я подумала, что именно деньги он и ждал от меня, поэтому старался вести себя вежливо и даже задавал участливые, на его взгляд, вопросы. Закончилось все тем, что я заплатила за него в кафе, и мы разошлись. Если честно, все прошло ужасно. Разочарование, да и только.

В то же время я рада этой поездке потому, что сохранила в памяти другого отца и смогла отделить его от этого, незнакомого мне мужчины. И теперь, когда я ложусь спать, то иногда представляю перед глазами того, молодого и сильного папу, который носил меня на шее, подбрасывал на руках и любил. А самое главное, у меня прошла вина перед отцом. За это спасибо тому, что встреча состоялась.

В Луганске я провела еще несколько дней, увиделась с одноклассниками и подругами детства. Мне казалось, что все они выглядят старше меня лет на десять. Или это только моя иллюзия? Может для них это я выглядела на десять лет старше? Мы не говорили о политике, но в них чувствовалась какая-то невысказанная неприязнь и претензии. Они непрерывно спорили со мной, как будто бы я переубеждала их. Хотя практически все время я молчала и просто наблюдала. В общем, побыла там пять дней и уехала. Рада, что все быстро закончилась. Если бы эта поездка длилась дольше, то окончательно превратилась бы в пытку для меня.

В следующий раз я поехала в Луганск уже на похороны к отцу. Это случилось в 2021 году. Добираться в ОРДЛО стало сложнее, а атмосфера там была еще гаже. Тогда, кстати, меня посетили мысли о возможной войне, но я отогнала их.

– Кстати, почему тогда возникли подобные мысли? Действительно, я ведь уже тогда готовилась к войне, – подумала я и удивилась самой себе.

Отец лежал в гробу в том же костюме, в котором приходил ко мне на встречу. Рядом с гробом стояла грузная женщина – его жена и молодой парень двадцати лет, который смотрел на меня с интересом. Потрясающе, но в нем я увидела черты того человека, которым был отец в моем детстве. В юноше чувствовались молодость, бунтарство, сила, задор и, в то же время, любопытство к жизни. Также угадывались отцовский веселый нрав и рискованность, которые я тоже унаследовала. Смешно, но это единственное наследство, которое оставил мне отец. Две черты характера, но именно они сделали меня мной, повлияли на мой стиль жизни и на мои увлечения. Оказывается, тоже самое он передал моему младшему брату. Теперь я понимаю, что это единственное, чем отец владел по-настоящему.

– Чем обладаем, тем и можем поделиться, – я вспомнила цитату, но не припомнила автора.

Я пристально рассматривала брата, а он смутился и отвернулся.

После похорон я пригласила брата в Киев, обещала помочь с жильем и оплатить его обучение в университете, если он захочет. Он странно дернулся, испуганно посмотрел на мать и отказался от этого предложения. Честно говоря, я не стала выяснять, что в моих словах было не так, и чем они зацепили его.

– Не хочет – не надо, – решила тогда.

Я еще перебирала в памяти ту поездку и чувствовала тепло к этому незнакомому, но родному по отцу юноше, и тут дернулась от внезапно всплывшего воспоминания.

– Бля-я-я! – событие, которым закончился вчерашний вечер, предстало в памяти во всей полноте, – Зачем мы только так напиваемся? И почему Женя не сделает нормальную защелку в ванной?

Дело в том, что если резко надавить на ручку двери в ванной комнате на первом этаже, то она открывается даже тогда, когда кто-то находится внутри и предварительно закрылся. Первое время мы даже решили вешать табличку: «Занято». Но это не помогало и стало предметом для шуток. Табличку снимать мы забывали, и скоро она перестала иметь сигнальное значение. Пока не потерялась совсем.

Так вот. Вчера, когда уже все пошли спать, я отправилась мыться. Открыла дверь в ванную и обнаружила, что там уже моется в душе Вита. Она дернулась, прикрылась, но рассмеялась. Тоже была пьяна, как и все мы в тот вечер. А я зашла, спросила, не возражает ли она, если я присоединюсь, так как сильно хочу спать и шагнула к ней.

Вита – красивая девушка, мне она сразу понравилась, как я увидела ее. Но ведь меня это не оправдывает и не дает повод так себя вести! Короче говоря, я мыла ее, и мы целовались. Хорошо еще, что никто не пришел и не застал нас за этим занятием. Женя с Милой знают мои пристрастия, но свою репутацию я никогда не портила таким образом.

– Да и что мне теперь делать? Я не планирую продолжать с Витой какие-то отношения, – мысленно я улыбнулась, – хотя она нежная и красивая… и необычайно чувствительная.

При других обстоятельствах я, может быть, и хотела провести с ней время, но не здесь и не так. И тем более не во время войны. Да, к слову, и либидо у меня пропало в последние дни. Это алкоголь и внезапность произошедшего пробудили его во мне.

Ок, ну да ладно. Подумаю об этом завтра.

Я посмотрела на девочек. Они спали рядом на кровати, а я лежала в спальнике на полу.

В доме такой мягкий деревянный пол, что на нем удобно спать. Единственный его недостаток – он скрипит, и когда ночью идешь в туалет, то можно разбудить остальных. Но в целом, здесь тепло и уютно.

Я вытянула руку и потрогала половицу. Время приближалось к семи утра.

 

 

ГЛАВА 2. НАСТЯ

 

Я никогда не встаю с кровати, как только проснусь. Привыкла, что даже в школу мама не торопит меня. Сейчас уже десять часов, я слышу, как кто-то разговаривает и гремит посудой на кухне, но продолжаю лежать. Я долго думаю, и меня ругают за это в школе. Говорят, что слишком медлительная. Но я не понимаю, зачем куда-то спешить. С тех пор как от нас ушел папа, я перестала вскакивать с постели. Помню, что раньше, если я рано просыпалась, то бежала к родителям в спальню, залезала на кровать и ложилась между ними. Это было так замечательно! Потом папа развелся с мамой, и уехал в Штаты. А я осталась здесь в Киеве и сильно скучаю по нему.

Сразу как началась война, папа позвал нас к себе, в небольшой городок Вилмингтон между Нью-Йорком и Вашингтоном. Там он живет и работает ITшником. Он даже нашел подходящую квартиру для нас с мамой и предлагает переехать к нему в городок. Я очень хочу этого: быть рядом с ним и находиться в безопасности. Еще папа сказал, что если мы не захотим жить в Вилмингтоне, то он может снять нам квартиру в Нью-Йорке. Но мама категорически не хочет ехать. Она все время ругает папу и говорит, что он ненадежный. Хотя он надежный, я знаю. Он присылает нам деньги и посылки. Во многом мы живем за его счет, так как мама практически не работает. Но она не меняет своего мнения. Она считает, что он нас предал, когда ушел к другой женщине.

Я созваниваюсь с папой каждый день, но из-за разницы во времени, это происходит во второй половине дня. Поэтому в первой мне нечего делать, и я сплю или лежу, и читаю новости. За последние два года я привыкла к такому графику. Из-за ковида наш класс постоянно был на карантине, и мы учились дистанционно. Учителям я сказала, что у меня разбита камера на ноуте, и не включала её на уроках. Поэтому заниматься могла лежа в постели.

Мама ругает меня за это, но она сама просыпается поздно, чаще еще позже, чем я, поэтому в большинстве случаев не видит, как проходят мои занятия. Дом у нас большой, его оставил нам папа, и у нас есть много углов, по которым можно разбрестись. У дяди Жени с Милой тоже большой дом, но здесь так много народу, что я практически не могу найти себе укромное место. Поэтому редко выхожу из комнаты, которую нам выделили. А в комнате я чувствую себя в безопасности.

Когда началась война, уроки отменили только в первые дни, а сейчас нам снова приходиться учиться. Учителя выслали домашку по всем предметам, но я ничего из заданий не делаю. А мама совсем перестала следить за мной. Она говорит, что у нее нет сил и настроения. И она все время занята новостями и беседами. А еще она каждый вечер пьет вино. Я ругаю ее за это, но повлиять на нее не могу.

Вообще эти взрослые постоянно галдят и спорят в столовой. То смеются, то кричат, и мне сложно среди них находиться. Мне кажется, что они неадекватные. Идет война, а они ничего не делают. Живут так, как будто продолжается обычная жизнь. Другие родители отвезли своих детей заграницу, а эти только разговаривают об угрозах войны и пишут посты в Фейсбуке. Поэтому я предпочитаю быть здесь в комнате, которую нам дали и где достаточно места нам с мамой. Тут есть рабочий стол, лампа, шкафы и вид из окна. Мне нравится сидеть прямо на подоконнике и смотреть как падает снег. Мы бежали от войны и, наверное, я боюсь ее, но совсем не замечаю. Я только злюсь на маму и остальных. А снег меня успокаивает.

Не знаю почему, но меня не пугают взрывы. Даже самые сильные разрывы, которые мы пережили, будучи уже здесь в доме, не произвели на меня впечатление. Наверное, я хочу умереть. А еще мне нравится тетя Лена. Она сразу сказала, чтобы я называла ее Лена, и я так начала делать. Она так классно обращается со своими девочками, все им разрешает, но в то же время такая строгая, что они ее слушаются. Мне кажется, моей маме нужно взять с нее пример. Лена решительная, и если кто-то и защитит нас в доме, то это будет она. А еще она рано встает и делает йогу в холле второго этажа. Один раз я увидела это, когда проснулась утром и ходила в туалет.

И Мила мне нравится. Она такая спокойная и молчаливая, но именно она стала тем человеком, с кем я могу поговорить. Я хожу к ней в мастерскую и сижу там, когда она делает скульптуры. Мила не возражает, но иногда спрашивает меня, может ли она включить аудиокнигу. Мы с ней вместе слушаем книги и ведем взрослые разговоры. А иногда просто смотрим на падающий снег.

Мила поддерживает меня, а я поддерживаю ее. Вот, например, мне кажется, что дядя Женя ее обижает. Он хохочет громче всех, флиртует с другими женщинами и совсем не помогает Миле. Днем он закрывается у себя в кабинете, а вечером играет в карты или в настольные игры. На Милиных плечах лежит весь дом. Поэтому она и уходит в мастерскую. Я думаю, что она устала от всего, что происходит в доме в последние дни.

Мастерская – это целый отдельный небольшой мир – дом во дворе, где тепло, уютно, большие окна и яркий свет. Из окон виден сад и деревья, которые стоят в снегу. А еще здесь много скульптур. Мила делает необычные скульптуры, но практически все они без головы. Иногда мне кажется, что она хотела бы оторвать голову дяде Жене, но я боюсь ее спросить об этом. Мне кажется, она рассердится или обидится. Но это же так явно!

Мне легко называть Милу – Милой. Наверное, она – единственная взрослая в доме, к кому я не могу применить слово тетя. Кроме Лены, конечно. Но Лена сама меня так научила. А с Милой все вышло естественно. Но самое главное, она говорит мне, что я могу уехать к папе, когда стану взрослой. Даже в том случае, утверждает она, если мама будет против. Это меня обнадеживает. Только я не верю папе. Я боюсь, что он переедет из Вилмингтона, и тогда я останусь там совсем одна. Мама будет жить в Киеве. А я даже не смогу поддержать ее и помочь. Моя мама такая слабая! В отличие от тети Лены, точнее Лены. И мама ничего не умеет делать. Она только читает, смотрит фильмы, гуляет и фотографирует. Но разве этим заработаешь на жизнь? Еще она называет себя психологом. Но что она за психолог, если после папы выбирает таких странных мужчин? Мне не нравятся ее мужчины. Мне кажется, они постоянно обманывают и обижают ее. Каждый раз она воодушевлена и окрылена очередным из них, но потом разочаровывается, плачет и ходит расстроенная. По крайней мере, я так это чувствую. И мама никогда ничего не рассказывает мне про это, все держит в себе. Но я-то вижу! И мне хочется обнять её. Но даже этого она не дает сделать. Говорит, что не любит нежностей. Наоборот, мама начинает ругаться и посылает меня делать уроки, а сама пьет вино и плачет. Она замечает, что я наивная, но мне кажется, что, скорее, она говорит про себя. Одни и те же поступки, а потом разочарования.

– Мама все время наступает на одни и те же грабли, – обобщает папа.

Хотя я ничего не рассказываю ему. Но он как-то сам обо всем догадывается.

Иногда мне хочется отправить маму к психологу, но ведь она сама психолог! По крайней мере, так себя называет. Она закончила факультет психологии, а после рассказывала мне, почему папа был неправ. Но я думаю, что она все еще любит его и скучает за ним. Как и я. А еще мама спит в папиной футболке. Она использует ее в качестве ночной рубашки уже несколько лет и это несмотря на то, что я дарила ей новую. Вот такие странные эти люди, которые называют себя взрослыми. Я обсудила это с Милой, и она поддержала меня и во многом со мной согласилась.

Среди взрослых в доме большего всего меня пугает дядя Антон. Он как-раз «мамин типаж». Я боюсь, что она в очередной раз влюбится, и он разобьет ей сердце. Дядя Антон высокий, с голубыми глазами и лысый. Я не понимаю, как можно считать лысого мужчину красивым, но, похоже, что в доме он нравится всем женщинам. Даже Миле. Только Лена не обращает на него никакого внимания. А еще Антон спит в столовой и ходит по утрам по первому этажу в одних трусах. Хорошо, что я не видела этого, но мне рассказала об этом Саша – смешная маленькая девочка, дочка Лены.

Саша мне нравится. Она очень веселая и общительная. Мы смотрим с ней аниме, и я показываю ей все свои любимые мультфильмы, которые в свое время пересмотрела с папой. Поля тоже присоединяется к нам, но она слишком замкнута и молчалива. Мне кажется, что она все время чем-то расстроена. Я не знаю, как поддержать ее, поэтому просто приношу еду в зал, где мы садимся вместе на высоких барных стульях за дубовыми подоконниками, едим и смотрим через панорамные окна на сад и летнюю террасу.

– Летняя терраса в снегу, – смешно звучит, думаю я.

Когда мы завтракаем в зале, возникает такое чувство, как будто мы сидим в кафе. Я представляю, что вокруг меня незнакомые люди, мы не общаемся и даже не смотрим друг на друга. А мне надо скорее перекусить и идти на работу. Я бы хотела работать журналисткой и ездить на встречи. Тогда бы я одевалась в деловой костюм, делала легкий макияж, вставала рано и завтракала бы в кафе, так как впереди много дел и нужно все успеть. Мне приятны такие мечты, и я могу долго фантазировать об этом.

С моим классом у нас есть общий чат, который называется «Черти». Мы общаемся там и шлем разные дурацкие картинки. Иногда я думаю, что мальчики в этом чате лишние. Так как общаемся мы – девочки, а дурацкие картинки шлют они – мальчики. Такая переписка выглядит странно и глупо. Зато из чата я узнала, что одна половина моего класса выехала со своими родителями заграницу, а другая – на запад Украины. В Киеве осталось только несколько одноклассников, включая меня. Я предложила им создать тайный чат «Сопротивление». Очень надеюсь, что они примут мое предложение, так как в Киеве остался еще один мой одноклассник Игорь – единственный мальчик, который мне нравится. Тогда мы будем с ним ближе друг к другу и станем чаще общаться. И у нас появится своя тайна.

Я часто думаю про наших родственников из России – дядю Гришу, тетю Нину, а также их детей – моих братьев и сестер. Вообще-то, у нас там много родственников, но эти самые близкие. И мы с ними раньше постоянно общались. Ездили друг к другу в гости, поздравляли с праздниками и днями рождений. Так вот, они совсем не поддержали нас с мамой и считают, что мы все выдумали, когда начали рассказывать про обстрелы Киева и окрестных сел. Они говорят, что их войска не стреляют по мирным жителям. Так утверждает их министерство обороны, и, как ни странно, они ему верят. Когда мама отправила им несколько фотографий, которые сделала сама, то они объявили ее нацисткой, а меня – бандеровским выродком. Я не знаю, почему они так отнеслись к нам. Мама говорит, что у них мозги промыты пропагандой. Но мне кажется, что этого объяснения недостаточно.

Я представляю себе дядю Гришу, тетю Нину и всех их детей стоящими перед зеркалом и одетыми в нацистскую форму с буквой Z. Дядя Гриша осматривает всех самодовольно, подмигивает своему отражению одним глазом и спрашивает у него:

– Ну как тебе быть нацистом?

И тут же отвечает сам себе:

– Да ничего, жить можно. Зря преувеличивали в книжках, что это невыносимо. Тут главное ничего не чувствовать и забыть про своих родственников, – улыбается, гладит детей и тетю Нину по голове, а потом они радостно смеются и расходятся каждый по своим делам.

По крайней мере, так я фантазирую.

Где-то внизу раздается громкий дребезжащий звук – скорее всего в столовой упала тарелка или металлическая крышка. Я поняла, что готовятся к завтраку, посмотрела на часы. Времени было уже около одиннадцати, и я решила спускаться вниз. Сильно хотелось есть.

 

 

ГЛАВА 3. АНТОН

 

В доме все смотрят на меня косо, а я также смотрю на них. Не привык я так долго жить в больших компаниях, еще и не имея отдельной комнаты. У меня в Киеве двухсотметровая квартира в центре, панорамные окна и вид на правительственный квартал. И живу я там один. А здесь в моей собственности только диван, угол в зале, где я могу поработать за ноутом, и балкон. Хорошо еще, что никто не курит и не составляет мне конкуренцию на балконе. Там хоть и холодно, но я могу отвести душу, позвонить своим, понять оперативную ситуацию в городе. Но сам туда не еду. Нечего там делать. В Киеве реальные обстрелы, пиздячат ДРГ и есть риск попасть под снаряд, особенно на такой приметной машине, как моя.

В доме я оказался случайно. Когда началась война, первое, что я собирался сделать – это выехать заграницу. У меня куча предзаказов, работает фирма и производство, и я не планирую останавливать процессы даже из-за войны. Уже как три дня мне нужно было быть в Лондоне, потом в Милане, а дальше билеты куплены в Дубай и Шанхай. А я застрял на какой-то кухне!

Женя застал меня врасплох, когда позвонил и предложил пожить у него. Из всех, кто находится в доме, я знаю его одного. Мы знакомы по одному бизнес-клубу, несколько раз ездили на совместный отдых, там классно проводили время. Но я скорее одиночка. Я не привык близко сходиться с людьми. В этом смысле, Женя – полная противоположность мне. Именно этим он и понравился. Подкупил, можно сказать. И когда Женя позвонил со своим предложением, я согласился. В принципе, я привык к спартанским условиям. В детстве жил в однокомнатной квартире с матерью. Тогда постоянно менялись отчимы и, в некотором смысле, у меня совсем не было своего места. Но сейчас я вырос и не люблю, когда ситуация начинает напоминать прошлое.

Люди в доме подобрались удивительно открытые. Они легко и непринужденно общаются и часто смеются. Я редко встречаю такой тип людей в жизни, и они меня, скорее всего, настораживают. В строительном бизнесе, которым я занимаюсь, больше таких, кто решает дела. Мы не ведем длинных задушевных разговоров. А здесь беседы происходят каждый день с утра до вечера. Я ими сыт уже по горло. Переел их, честно говоря. Не знаю, как к ним относиться. Пожалуй, еще несколько дней, и я сам начну изливать душу. А я не хочу этого. Более того, считаю это вредным. Еще не хватало размякнуть здесь.

Безусловно, я завис между двумя мирами и не знаю, что мне делать. Иногда мне кажется, что я растерян больше, чем все они здесь вместе взятые, включая маленьких детей. По крайней мере, они обсуждают новости, а мне плевать на все эти события. Я в ярости, честно говоря. Мне хочется заебашить всех этих рашен солдатен, которые так навредили моей программе развития, и забыть про них. Но я понимаю, что сделать ничего не могу.

Временами я задумываюсь, чем все это закончится для Украины, и меня пробивает холодный пот. Если я только представляю, что мое производство останавливается, я прихожу в панику. У меня куча кредитов и долгов, мне нужно выплачивать деньги. Производство – это мое детище.  Я договорился с властями города, дал им строительную технику, и они строят блокпосты, а я на этом зарабатываю. Но если это прекратится, я не знаю, что буду делать. У меня страх, что я останусь без денег и вернусь в однокомнатную квартиру матери, которая стоит пустой после ее смерти, в городе, откуда я прибыл. Я стараюсь об этом не думать.

Орки сидят в Буче и Ирпене. С той стороны все время доносится какой-то движ и канонада, ебашат по полной, мы же здесь в доме строим гипотезы и планируем ближайшее будущее. Я хорошо знаю, что такое быть солдатом. Я был в армии. Уверен, что на захваченных территориях происходит беспредел. Но в доме женщины, и я не могу об этом рассказывать.

Вообще, мне похуй на все это. Только замечаю, что, когда об этом думаю, кулаки сжимаются сами собой, а глаза наливаются кровью. Поэтому мне проще не читать новости и не слушать разговоры. Вечер в доме мне нравится гораздо больше. Тогда все выпивают и начинают играть в игры. И я тоже могу расслабиться. Хотя и не пью.

Многие девушки в доме смотрят на меня так, как будто не прочь, чтобы я приударил за ними. Больше всего мне нравится Виталина. Она красивая, но слабая и не приспособленная к меняющимся обстоятельствам. Такие, как она становятся обузой в отношениях. Их приходится тащить по жизни. Света – привлекательная хохотушка. В ней чувствуется сила и надежность. Я сразу сказал ей, что на мой взгляд, в детстве она больше дружила с мальчиками. Она подтвердила мои слова. Мне нравится сидеть с ней после обеда отдельно ото всех и обсуждать места и поездки, где был каждый из нас. Лена – мощная духом. Несмотря на миниатюрность, в ней чувствуется сила и отвага. Но она слишком самостоятельная и независимая. Женя говорит про нее, что она кастрирует мужчин одним своим присутствием. Пожалуй, я соглашусь. С ней можно иметь дела, но невозможно – отношения. По крайней мере, мне так кажется. Такие ломают мужиков своими задачами и планами.

Мила – хорошая. Она тоже смотрит на меня как-то странно, особенно когда выпьет, но я не придаю этому внимание. Все-таки она жена моего друга. А у меня есть четкий запрет: жен друзей не трогать.

А вот Наташу мне сложнее всего понять. Она любит задавать мне вопросы, которые ставят в тупик. Кажется, она интересуется чем-то реальным из моей жизни, но потом возникает чувство, что она расставляет сети. Я не люблю, когда люди задают личные вопросы. Особенно женщины. А она как бы невзначай может сказать:

– Мне нравится, что Антон молчит. Я уверена, что он лучше всех знает, что происходит. Антон, а какие тебе нравятся женщины?

Или:

– Мне кажется, что Антон был бы замечательным папой. Антон, скажи, от какой женщины ты хотел бы детей?

Она раскусила, что я не люблю говорить о себе. И под натиском ее вопросов я теряюсь. А она специально начинает повторять их еще громче, чтобы все обратили на меня внимание. У нее есть какая-то власть надо мной, и она пользуется ей. Не пойму, зачем Наташе это нужно. Она замужем, и мне хочется сказать ее мужу, чтобы он последил за ней. Но у них другого плана отношения. И я молчу, так как понимаю, что Игорь – муж Наташи не из тех, кто может остановить свою жену. Он – математик и привык иметь дело с цифрами, а не с гонористыми женщинами.

Я возвращаюсь мыслями ко дню начала войны. Тогда надо было сразу уезжать на запад Украины и дальше. На трассе были такие пробки и очереди из машин, что большинство застряло в промежуточных точках по дороге на Львов. А те, кто не останавливался и ехал, потратили на дорогу вместо стандартных семи часов около тридцати. Безусловно, я не из таких. Я и в мирное время привык ездить по встречке, а во время войны проехал бы весь путь по обочине или по головам.

Но я не уехал и уже восьмой день сижу под Киевом. Женя говорит, что это мой личный тренинг – воспитывать терпимость к другим или, как он выражается, «учиться толерировать инаковость». И ржет при этом. Поэтому я сижу в доме и тренируюсь.

Компания собралась разношерстная. Одни пьют до часу ночи в столовой, играют в карты, смеются или бесконечно читают сводки новостей, как будто бы им больше нечем заниматься. Из-за них я не могу лечь спать. Другие появляются на кухне в восемь или полдевятого утра, начинают жужжать кофемашиной и готовить напиток. Еще они жалуются, что я хожу в трусах. А в чем мне ходить, если я сплю там, где они едят?

Положа руку на сердце, я начинаю привыкать к подобному образу жизни.

– Возможно, в будущем, мне будет этого не хватать, – беззвучно и немного печально смеюсь я.

Опять мысленно возвращаюсь к первым дням. Я с легкостью мог бы выехать заграницу, хотя у нас в стране запрет на выезд для мужчин. И хотя у меня знакомые практически на всех КПП, я этого не делаю. С другой стороны, я мог бы вернуться в Киев и жить у себя. Но тоже этого не хочу.

Конечно, всему есть объяснение, в том числе и моему поведению. Моя девушка – Влада, с которой мы расстались за неделю до войны, отказалась ехать со мной. Я настаивал, звонил ей, подсылал к ней ее подруг, чтобы они убедили ее присоединиться ко мне, но она пошла волонтерить. И сейчас мотается по передовым. Я сказал ей, что не буду это терпеть и уеду. И «уехал», точнее, засел у себя в квартире и не выходил из нее два дня до тех пор, пока не позвонил Женя, и не предложил пожить в своем доме. Это лучше, чем сидеть на шифрах в собственных апартаментах. В городе меня многие знают, и ей бы сказали, что я остался. А я не хочу выглядеть в ее глазах пиздоболом. Уехал – значит уехал.

К Владе я приставил двух телохранителей, которые стоили мне бешенных денег. Понятно, что она не знала, кто они, но, по крайней мере, я был уверен, что они вытащат ее из любой передряги. И привезут ко мне. Иначе, я не переживу потерю. Это я уже осознал. Также я понял, что Влада стала для меня ценнее всего на свете. Кроме самого меня, конечно. Безусловно, я считаю дуростью бегать по линии фронта и развозить броники. Или что она там развозит? Воевать должны военные, а не гражданские. А она в руках оружие никогда не держала, даже на охоту со мной не ездила. Убить кролика побоялась бы. А тут геройствует! Возглавила штаб волонтеров при одном из районов Киева. Хорошо еще, что у штаба есть военные кураторы. Это и позволило мне надавить на них, чтобы закрепить за Владой двух «солдат» – телохранителей, которых я оплатил. Теперь она в большей безопасности. А я выбираю себя. И сижу здесь. И тоскую по ней.

Я вспоминаю, что в детстве точно также тосковал по своей матери, когда она внезапно пропадала на несколько дней. Я понимал, что с ней могло произойти все, что угодно. Она пила и гуляла с незнакомыми мужчинами даже тогда, когда была замужем за одним из своих хахалей. И это «замужем» не останавливало ее. А я сидел с очередным отчимом, и мы смотрели телевизор. Но никогда не мог успокоиться, пока она не появлялась. Когда я стал старше, я начал выслеживать ее и тащил домой. Я знал кафе и бары, где она бывает, и помнил, к какому времени напивается. Все, что мне было нужно – это появится немного раньше времени «Х», после которого было бы уже бесполезно с ней разговаривать. Я забирал ее силой, и привык не спрашивать о том, чего она хочет, а чего – нет. Ответственность за нее я взял с тринадцати лет.

Я помню, что один раз я опоздал и появился в баре позже. Мать была уже пьяная, сидела за столом, склонив голову, а рядом с ней расположились два мужика. Они лапали ее, а она мычала в ответ. Я избил их обоих, а ее оттащил домой. Тогда я усвоил несколько вещей. Во-первых, я сильнее их всех. Во-вторых, я никогда не буду пить, чтобы не стать слабым. И до сих пор я даже не пробывал алкоголь. Хотя и курю траву. А, в-третьих, женщины нуждаются в защите. И если это мои женщины, то защищать их должен я. Вот и Владу я должен уберечь, чего бы это мне не стоило. Иначе я не найду себе место.

Та история, от которой меня все еще разрывает, произошла, когда мне было восемнадцать. Я уже работал в пункте приема металлолома и зарабатывал неплохие деньги. Мне хватало на жизнь, я купил свою первую машину и выплатил долги матери, которые она наделала благодаря своему беспробудному пьянству. Я приносил домой столько денег, что мать даже перестала работать, правда, не прекратила пить. В моем районе нашего промышленного городка меня все уже знали и боялись. Поэтому мать никто не трогал, и я был спокоен. Тогда мы снова жили сами, потому что очередной отчим сбежал. Никто не был готов терпеть выходки матери, кроме меня. Так вот, были первые числа марта, стоял мороз, выпало много снега. Наш городок отличался снежными зимами, особенно с февраля по март. Я работал тогда допоздна. После закрытия пункта мне еще нужно было отвозить деньги в офис и сдавать их там.

Как сейчас помню, это была пятница, конец недели, мужики приехали со всех точек сдавать выручку, многие уже подпили и были навеселе. Никто никуда не спешил. Собралась веселая пьяная компания в накуренном офисе. Я посидел с ребятами, поговорил и через некоторое время засобирался домой. Жил я в удаленном районе. В конечном итоге, я вышел, сел в машину, а она замерзла и не заводится. Аккумулятор сдох. Я бросил машину возле офиса и пошел на автобусную остановку. Как назло, автобуса из-за метели не было. Помню, что прождал минут сорок или час. Потом транспорт пришел, я сел в него, поехал домой и был там часов в одиннадцать вечера. Пришел в квартиру, но там никого не было. Пусто. В принципе, отсутствие матери было обычным явлением. Она пила и часто пропадала. Я заварил себе чай, сделал пару глотков и отправился по известному маршруту искать ее. Обошел все окрестные бары. Понятно, что меня там уже все знали. Работники и посетители говорили, что не видели ее. Я еще походил по улицам, звал ее, но так и не нашел. В результате отправился домой, думал, что она уже вернулась. А уже перед подъездом меня посетила какая-то странная мысль, что нужно пойти поискать ее в подвале дома. Но я же понимаю, что ни в каком подвале она не может быть. Там входы заварили со всех сторон металлическими щитами, чтобы никто не лазил. Я лично помогал мужикам с этим. Еще и металл принес. Последний вход заделывал сам три дня назад. В общем, я вернулся в квартиру, где ее, естественно, не было. Скорее всего, она осталась спать у очередного ухажера.

Шел второй час ночи, я так устал, что повалился на кровать и уснул. А проснулся от стука в дверь уже утром. За дверью стояли соседские мужики. Они отвели меня вниз, к подвалу, где возле того входа, который я заварил последним, лежала моя замерзшая мать. Рядом стаяла милиция. Они уже обыскали ее и сказали, что при ней не было ни сумки, ни телефона, ни ключей. И, видимо, она так напилась, что не могла даже кричать. Пошла греться в подвал, который уже был закрыт со всех сторон, легла на землю и уснула.

На следующий день я закрыл квартиру и уехал из своего городка в Киев. В родительской квартире я больше никогда не появлялся, только деньги отправлял соседке за коммунальные счета. Она же следит за квартирой и иногда прибирает там.

С момента того события прошло чуть меньше двадцати лет, но каждый раз, в начале марта меня нагребает. Этот год не стал исключением. Только все обострилось и ухудшилось. Война и то, что Влада не стала меня слушать, усилили переживания того времени. Я снова испытываю вину, бессильную ярость, а в добавок к тому, еще и беспомощность. На Владу, как и на мою мать, я не могу повлиять. То, что у меня есть деньги, позволяет мне хотя бы косвенным образом охранять Владу. Это единственное, что я могу сейчас сделать. И при первом звонке или сообщении брошусь ей на помощь. Возможно, мне даже удастся уговорить ее уехать. Хотя я знаю, насколько она упрямая. Она такая же, как и моя мать. Собственно, из-за этого мы с Владой и расстались.

– Нашла коса на камень, – так говорит Женя.

И я согласен с ним.

В одиннадцать дня мы начинаем завтракать. Мне странно сидеть за столом, где, кроме меня, постоянно находятся восемь взрослых и трое детей, бегающих из кухни в зал и обратно. Чувство большой семьи мне не знакомо. А в доме все выглядит так, как будто бы мы стали большой семьей. За столом у каждого появилось свое место, перед завтраком спрашивают, кто и что будет есть. Дети крутятся вокруг стола и смеются, если начать их ловить. Самая младшая из них ­– Саша может даже сесть на руки и начать расспрашивать обо всем подряд:

– Дядя Антон, а ты видел живых орков? Ты быстро ездишь на своей машине? Где твои дети? А чтобы ты подарил мне, если бы у меня был день рождения?

Из всех детей в доме Саша мне ближе всех. Странно, но мне кажется, что мы чем-то похожи: взрослый мужик и семилетняя девочка. Я тоже, как и она, остался в пять лет без отца. Когда был ребенком, никогда не чувствовал стеснения при общении со взрослыми. Также и она. Мне кажется, отпусти ее одну в любой точке Киева, она придет домой, еще и денег принесет. Саша на удивление смелая и в ней чувствуется такой же дух, как и в ее маме.

Вчера вечером Мила играла с ней в импровизированную игру «Убей орка». Мила спрашивала:

– Если у тебя будет много конфет, то как ты сможешь убить орка?

– Я забью конфетами ему нос и рот, он не сможет дышать и умрет.

– А если у тебя будет много воздушных шариков, то как ты сможешь убить орка?

– Я свяжу все шарики вместе и отправлю орка на небо.

– А если у тебя будет много улиток?

– Я буду кидать их в него, пока он не убежит.

Еще Мила щекотала Сашу, а она смеялась. И тут, неожиданно для всех, Саша схватила вилы, которые стояли возле камина, стала махать ими и делать выпады с такой силой, что мы перепугались.

– Вот так я убью орка, – кричала девочка и разила вилами воображаемую тварь. Мы еле остановили ее.

Немного позже я думал, насколько это ужасно, что малышка вместо первого класса, куда она могла спокойно ходить, сейчас бежит с мамой от войны, что ее обычные детские игры заменила игра «Убей орка», которую она сама и придумала.

Я вспомнил себя в детстве и игру, в которую играли мы. Она называлась «русские и фашисты». А теперь я уверен, что наши дети будут играть в «украинцев и рашистов». И этого уже не отменить. Как и не отменить того факта, что рашики пришли убивать нас. Тяжело осознавать, что вместо зимних развлечений детям оставили только возможность наблюдать из окон разрывы снарядов на горизонте или рушащиеся дома в Telegram-каналах, и что они вынуждены слушать разговоры про растущее количество погибших среди знакомых.

И мне пришло в голову, что детство Саши уже сейчас не легче моего, а может даже сложнее. Ведь я столкнулся со смертью только одного человека, а она – со смертью тысяч. И это при том, что идет только десятый день войны. Что будет дальше – мы не знаем. Но вряд ли будет лучше или сократится количество жертв.

Мы завтракали. В доме нам некуда спешить, поэтому время тянется медленно и заполняется разговорами. Так было вчера, также происходит и сегодня. Женя и Игорь обсуждают ситуацию, когда звонят родственники из России и интересуются, как дела:

– Как ты в принципе можешь ответить на этот вопрос? – горячится Игорь.

– Я спрашиваю: индивидуально или коллективно? – Женя молчит, а потом продолжает, – война сплавила нас в единый монолит. И сейчас я не могу отделить себя от своей страны. Поэтому вопрос: «Как дела?» нужно игнорировать. Он свидетельствует о том, что тот, кто его задает, просто не понимает ситуацию. А если он не понимает ситуацию изначально, то как ее можно объяснить? У нас разные вводные и несхожие позиции. И это не тот вопрос, который россияне могут сейчас задавать нам. Все, что они могут сделать, это выразить соболезнования и поддержку.

– А я скажу по-другому, – перебивает Игорь, – Я представляю себе ситуацию, как во время второй мировой войны какой-нибудь немец из Берлина звонит своему родственнику в Киев году эдак в 1941 и спрашивает: «Как дела»? Как вы думаете? Какой бы он получил ответ? – Игорь смотрит вопросительно на всех.

– В смысле: как дела? Ты ебанулся? – Лена громко смеется.

– Наверное, это подходящий ответ, – соглашается Женя, – иначе мы сталкиваемся со смысловым разрывом, который заложен в самом вопросе. К тому же, мы еще не обсудили позицию, из которой следует вопрошание. У родственника нужно уточнить: «Ты сейчас как кто спрашиваешь? Как гражданин страны, которая напала? Как родственник, который готов защищать нас? Или как близкий, но трусливый человек, который сам находится в тепле и в глубине души радуется, что все это происходит не с ним?»

– А как он отделит себя от принадлежности к стране? – держит нить разговора Игорь, – ведь самим вопросом он показывает, что не понимает, что это отделение можно и необходимо сделать.

Такие разговоры могут продолжаться долго. Я не участвую в них. Мой личный максимум – это то, что я продолжаю сидеть за столом и пью чай. Потом иду курить, а уже после могу поговорить с Виталиной или со Светой. Как правило они сами поджидают меня в зале возле одного из подоконников, где я организовал себе рабочее место.

Я уже собрался уходить и в этот раз, когда у Жени пропищало смс. Он зачитал его вслух:

– В три нас ждут в маетке на детской площадке. Будем делать коктейли Молотова и учиться работать с автоматом Калашникова.

Мне это не интересно. На своем автомате я уже отработал и кого надо отстрелил.

 

 

ГЛАВА 4. ПОЛЯ

 

Каждый день, с тех пор как живем у Жени с Милой, мы с сестрой просыпаемся от мужского раскатистого хохота. Я сразу вспоминаю папу и у меня появляется надежда. Мой папа никогда не смеялся так громко, но мне кажется, он мог бы этому научиться, если бы у них были другие отношения с мамой. Или у него было бы больше поводов для радости.

В доме мы спим на втором этаже в одной из трех спален. Рядом с нами находится комната Виталины с Настей, а вдоль по коридору – спальня Жени с Милой. Коридор на втором этаже большой. Здесь стоят книжный шкаф, диван, маленький столик и светильник для чтения. Тут также хватает места для йоги, которую наша мама делает по утрам. Еще у нас на этаже расположены ванна с туалетом, поэтому мы с сестрой ходим мыться туда, а не на первый этаж, как остальные. Спим с сестрой мы вместе на одном диване, а мама рядом с нами на полу. Она провела так много времени в туристических походах, что привыкла спать в спальнике. По крайней мере, так она говорит нам.

Я старше сестры на четыре года и во всем отвечаю за нее. Даже в школу вожу ее я. Наша мама – директор архитектурного бюро, работает допоздна, а все свободное время отдает своим хобби и увлечениям. Мы – «ее главное увлечение», но мама часто совмещает нас с другими своими занятиями. С одной стороны, это хорошо. Мы научились ездить на разных типах велосипедов, скейтах, досках для серфа, кайтах, сноубордах, не говоря уже о лыжах и роликах. Но, с другой стороны, выходных и отпусков у мамы больше, чем у нас каникул, и тогда она ездит одна, а мы продолжаем ходить в школу. В такие периоды мы живем у папы.

Наш папа – полная противоположность маме. Максимум, куда он выходит в течение дня, – это в соседний с домом парк, где мы гуляем с ним вместе. Уговорить его куда-то поехать – невозможная штука. Я пробовала. Мне кажется, что папа даже в молодости по Украине не ездил, не говоря про другие страны. Не знаю, где и как мама с папой встретились. Они, почему-то, не рассказывают об этом. Иногда мне кажется, что мама сбила папу на велосипеде в парке, и так они познакомились. По крайней мере, это вероятнее всего. Наш папа – айтишник и уже давно работает «на удаленке», то есть дома. Дистанционно работать он стал гораздо раньше, чем начался ковид. Само словосочетание «дистанционное обучение» связано у меня с папой и IT, а не со школой. Мама говорит, что наш папа – не обычный айтишник.

– Обычный айтишник, – по словам мамы, – зарабатывает пять тысяч долларов и обеспечивает семью. А ваш папа – гениальный айтишник! Его никто не может понять и поэтому ему никто не хочет платить. Из-за этого зарабатывать, как «обычный айтишник» приходиться мне, – подытоживает мама, – в то время, как ваш папа пытается вывести все математические формулы мира.

Папа, если он присутствует при разговоре, на это ничего не возражает. Или говорит что-то типа:

– Логика ясна. В этой плоскости аргументов нет. Противопоставить нечего, – и уходит работать за компьютер.

Сколько себя помню, я не видела, чтобы мама с папой ругались. Но я замечала другое: папа становится иным человеком, когда мамы нет рядом. С нами он общительный и любит беситься и играть. Раньше мы много проводили времени вместе, а после того, как два года назад они разошлись, папа съехал в совсем маленькую квартирку недалеко от нас. Он говорит, что мог бы снять квартиру побольше, если бы искал её в другом районе. Но оттуда он не смог бы отводить нас в школу. А наша квартира в дорогом районе. Из-за этого папе денег хватает снимать только однокомнатную студию. Да и то мама помогает оплачивать ему жилье.

Но мы с Sash – так я называю мою сестру – все равно часто ходим к папе. Мама не возражает и отвозит нас к нему даже тогда, когда сама дома. Она знает, что с папой мы точно сделаем уроки, почитаем книжки, сходим на все кружки, погуляем в парке, и он расскажет нам на ночь какие-нибудь сказки. Он сам придумывает их. Папа, вообще-то, не от мира сего. И в этом я на него похожа.

Иногда мама замечает, что папе нужно было родиться в другом веке или в другой стране, или надо было продолжать жить со своей мамой – нашей бабушкой. Но я с этим не согласна. Бабушка очень строгая и все контролирует. Она называет это заботой. Мы с Sash не любим к ней ездить. Она все запрещает нам, а то, что разрешает, – скучно. Мы, все-таки, дочки не только папы, но и мамы. А наша мама не знает, что такое «запрещено, невозможно или нереально».

Мама с папой настолько разные, что всю нашу совместную жизнь практически не замечали друг друга. Мама была занята своими делами и увлечениями, а папа – своими. И оба они были заняты нами. Тогда они и встречались.

Как-то раз мама сказала мне, что когда я вырасту, то пойму, из-за чего они развелись. Мне кажется, что здесь и понимать нечего. Интереснее знать, из-за чего они так долго были вместе. Точно не из-за нас с Sash.

В доме Жени с Милой не принято звать на завтрак. Каждый приходит тогда, когда считает нужным. Обычно мы спускаемся на завтрак втроем – я, Sash и Настя – дочка Виты. С Настей мы создали общий чат, который назвали «Голодные». Это Настя предложила название. В чате мы списываемся и договариваемся, когда будем выходить из своих комнат. Когда мы спускаемся на первый этаж, то я с Sash стараемся проскользнуть незамеченными в зал, а Настя идет на кухню за едой. Она стала для нас старшей сестрой, заботится о нас и прикрывает. Но мне это не очень приятно. Я сама привыкла быть старшей и не знаю, как реагировать на Настю. Поэтому большую часть времени просто молчу.

 Sash не сидит долго со мной, а, как правило, бежит в столовую. Ей нравятся компании взрослых и, если честно, я немного ревную ее. Sash никогда не стесняется и делает все, что захочет. Мама называет ее «маленькая кокетка». Мне тоже хочется уметь кокетничать, но я смущаюсь. Поэтому веду себя замкнуто. И остаюсь одна в зале ждать, когда Настя принесет еду, а Sash прибежит обратно. Дома я всегда зову Sash есть, но здесь слишком много взрослых, которые с ней играются. Да еще и мама с ними. Поэтому я злюсь и когда Sash возвращается, ругаюсь на нее:

– Ну, где ты бегаешь? Уже все остыло! Ты разве не знаешь, что мы собрались завтракать? – высказываюсь я, но Sash на это не обращает внимание.

В зале длинная стеклянная стена с широкими подоконниками, вдоль которых стоят высокие барные стулья. Мы садимся на них и завтракаем. Подоконники мы используем вместо столов. Возле себя я расставляю несколько тарелок, салфетки, кладу вилку с ножом и ложечку. Когда я съедаю первую часть завтрака, то отставляю тарелку в сторону, потом ставлю на нее следующую, и так возле меня растет горка. Саша также ставит свои тарелки на мои и еще накидывает сверху грязных салфеток. Я ругаю ее за неаккуратность, но, в целом, мне нравится, что она не может обходиться без меня.

После завтрака я долго пью чай с вареньем и смотрю на заснеженные деревья. Мне некуда спешить. Школу у нас отменили, занятий пока нет, а то домашнее задание, которое задали, я не делаю. За окном зима и война, но они далеко, а совсем рядом – сад и садовая мебель в снегу, пустующая летняя терраса и несколько сосулек, свисающих с карниза крыши.

Так я могу провести несколько часов. При этом я мечтаю и придумываю разные истории. Взрослым почему-то кажется, что я «торможу» или «заснула», и они постоянно меня дергают. Особенно Антон. В середине дня он садится за подоконник неподалеку, открывает ноутбук и делает какую-то работу. Антон – бизнесмен, он все время чем-то занят, но мне он, честно говоря, не нравится. Он холодный и держится отстраненно. Иногда он общается со Светой или с Витой – мамой Насти. Антон держится слишком уверенно и развязно, даже покровительственно, и мне противно смотреть, как женщины ему подыгрывают. Наша мама совсем не из таких. От одного ее взгляда в комнате все могут притихнуть. Разве что, кроме Жени. Но он какой-то странный. Постоянно ржет и всех подкалывает. Моя мама не выдерживает и тоже начинает смеяться. Это его и спасает.

Из всей компании больше всех мне нравится Мила, но я не решаюсь к ней подойти. Мне кажется, что ей нравятся девочки другого склада. Как моя Sash, например. Они быстро нашли общий язык и подолгу могут чем-то заниматься. Настя тоже проводит много времени с Милой. Но Настя ходит к Миле в мастерскую, и они там о чем-то секретничают. У меня также много секретов, но я держу их при себе. Я не люблю никому навязываться, хотя и хотела бы поговорить о важном для меня.

Зал, в котором мы проводим основное время, достаточно большой и просторный. Он сделан из дерева и кирпича и весь в теплых тонах. Мама говорит, что этот стиль называется Loft. Мне нравится такой стиль и когда я выросту, то хотела бы сделать себе такой же ремонт.

Во всем доме нет телевизоров. Из-за этого нам приходится смотреть мультфильмы и кино на ноутбуках, и только вечером Женя ставит большой экран и включает проектор. Как-то так повелось, что Настя решает, что мы будем смотреть и не слушает моих возражений. Я бы уходила к себе в комнату, но остаюсь из-за Sash. Ей нравится Настин short-list, и она с большим удовольствием смотрит все то, что предлагает Настя. Ну и ладно. Я тоже смотрю.

Зал состоит как бы из двух комнат – побольше и поменьше. В каждой из них находится по дивану и журнальному столику, развешены картины и стоят в вазонах растения: несколько видов олив и инжир. В той комнате, что меньше, спят Игорь с Наташей, и там разбросаны их вещи. Мы стараемся туда не заходить, так как там творится хаос. Это еще нас мама ругает за беспорядок! Посмотрела бы она, что происходит в комнате у Игоря с Наташей!

В основной комнате спит Света. Диван Светы у всех на виду, поэтому она каждый день собирает постель. Мы любим валятся на этом диване. Он широкий и длинный и там всем хватает места, даже если мы ложимся втроем с Настей. Света прячет свои вещи под диван и её присутствие в комнате почти незаметно.

Когда мы спускаемся в зал завтракать, ни Игоря с Наташей, ни Светы там уже нет. Они просыпаются раньше нас и к тому времени, когда мы выходим, уже сидят в столовой и общаются. А мама с Милой занимаются приготовлением завтрака.

С начала войны нашу маму как будто бы подменили. Она готовит, много времени проводит с нами, разговаривает, играет в игры, читает нам книжки и даже рассказывает сказки. В общем делает все то, что раньше делал папа.

А папа, наоборот, совсем далеко, и мы не видели его уже одиннадцать дней. Маме он сказал, что поехал к бабушке в дом под Житомиром. За это мама злится на него и осуждает за безответственность. Но на самом деле он не у бабушки. И о том, где он находится, знаю только я. Это большая тайна, которую нельзя никому говорить. Я даже Sash не сказала.

Наш папа отправился воевать!

Он принял это решение еще до войны, когда информации о том, что вторжение начнется, становилось все больше. Папа совсем невоенный человек, никогда не держал в руках оружие и не был в армии, но утверждает, что с первого дня войны в нем что-то переключилось. Уже рано утром 24 февраля он записался в территориальную оборону и сейчас воюет где-то в районе Ирпеня, откуда и доносятся все эти ужасные разрывы. Каждый раз, когда я сижу возле окна, то прислушиваюсь к взрывам. Если их меньше, или они слабые, то я думаю, что папа в большей безопасности, и тогда мне спокойнее. Когда звуки бомбежек за окном совсем стихают, я радуюсь. Если не слышно звуков обстрелов и ракет, то для меня это означает, что папа может отдохнуть, посмотреть на небо, сделать и попить чай или кофе. По крайней мере, я так это себе представляю. Я никогда не была на фронте и не знаю, как там обстоят дела на самом деле. Но хорошо знаю, что папа очень-очень домашний человек. Мне трудно представить, как он справляется на холоде, когда сидит в окопе или в одном из разрушенных домов, из которых он звонит мне иногда. Но чаще папа созванивается со мной из подвалов зданий, где у них происходит ротация. Там гораздо теплее. Это видно потому, что папа ходит в свитере или кофте. И у него тогда совсем другое настроение, и он опять начинает шутить.

Мы договорились об условном знаке, который папа подает мне прежде, чем позвонить.

– Не спишь, – пишет он на WattsApp.

Если я могу поговорить с ним, то отвечаю:

– Как раз проснулась.

Папа звонит ровно через пять минут после того, как получает сообщение от меня. Этого времени мне хватает, чтобы, не спеша, подняться на второй этаж и закрыться в комнате. Там я подключаю наушники и жду звонок. Своим поведением я еще ни разу не вызвала подозрений у мамы. Ей даже в голову не приходит, что у меня могут быть какие-то тайны. Да и если она спросит, что делаю, я всегда смогу ответить ей, что разговариваю с папой. Некоторые сложности у меня возникают с Sash. Иногда она бежит за мной и, в таком случае, я закрываюсь от нее в ванной. В другой раз, Sash сама хочет позвонить папе. Но я останавливаю ее. Я придумала для нее легенду, что папа в плохом настроении из-за войны, и из-за того, что ему приходится жить с бабушкой, а также потому, что он не видит нас. И как только его настроение станет лучше, он обязательно позвонит нам по видеосвязи. И Sash, и даже маму эта легенда устраивает. Тем более, что в доме достаточно мужчин, с которыми Sash может побаловаться и поиграться. И, вообще, ей здесь хватает внимания.

Дополнительно, я попросила папу писать для Sash длинные сообщения, которые зачитываю ей вслух. А потом мы с ней разговариваем про папу и фантазируем, чтобы бы сейчас делали, если бы он был рядом с нами.

Часто я ловлю себя на мысли, что ненавижу эту войну, которая забрала у меня папу. Но тут же я понимаю, что очень сильно горжусь им. Он защищает нас. Временами я думаю, что, возможно, папа сделал такой поступок ради мамы. Мне всегда казалось, что он очень страдает из-за того, что мама не видела и не видит в нем настоящего мужчину. А сейчас ему представился случай доказать, что он достоин уважения. Хотя для меня он и так лучший папа на свете.

Я еще немного посидела в задумчивости, а потом понесла посуду в столовую. В это время Женя объявил, что всех ждут на детской площадке для того, чтобы делать коктейли Молотова.

Мне как-то не очень хотелось их делать, но Sash стала прыгать и кричать:

– Возьмите меня, возьмите меня!

И я очень обрадовалась, когда Женя ответил, что во время войны детскую площадку будут использовать взрослые, а когда они вернутся после учений, то он расскажет нам как подбить коктейлем Молотова рашисткий танк. Такой ответ устроил и Sash, и меня, и мы отправились смотреть мультфильм «Ходячий замок».

 

 

ГЛАВА 5. ИГОРЬ

 

Мне понравилась вчерашняя дискуссия. И я хотел перетащить ее в сегодня, поэтому обдумывал некоторые аргументы. Вообще, война – плодотворное дело в смысле развития идей и создания новых концепций. У нас даже сложился распорядок своеобразного методологического семинара. Утром мы дискутируем, затем я и Женя пишем посты в Фейсбуке, вечером развиваем идеи и оформляем их в законченные модели. К нашей дискуссии подключаются и другие, но больше всех Виталина. Она начитанная и тонко чувствующая натура. Ее недостаток в том, что она пытается романтизировать войну, поэтому у нее скорее поэтический взгляд на вещи. А у меня иллюзий нет. Но и я согласен с исключительной исторической пользой войны для формирования украинского общества и гражданственности.

Наши самые горячие дебаты происходят после ужина за настольными играми. В связи с этим я так требователен к подбору вечерних занятий. Например, не люблю «Имаджинариум», «Контакт» или «Свинтус», в которые мы тоже играем и которые вызывают интерес у остальных. На мой вкус, эти игры слишком вовлекают, чем сбивают собственную мысль. Мне нравится что-то более спокойное, в процессе чего можно размышлять. В этом смысле, идеальным занятием для меня является покер. Поэтому я настаиваю именно на этой игре. Она развивает, а не тормозит мышление, в отличие от обычных настолок.

Вчера в процессе карточной игры мы пришли в своем обсуждении к тому, что Россия, сама того не желая, формирует субъектность Украины. Раша выступает своеобразным черным зеркалом, в котором Украина отражается хоть и в негативном свете, но целостной, однородной и оформленной.

– Это позволило и нам увидеть себя подобным образом, – единогласно пришли к выводу мы.

– Обстрелы Украины крылатыми ракетами – это удары по телу страны. И города, о которых мы раньше не знали или знали мало, такие как Буча, Ирпень, Ворзель, Гостомель, Бородянка, Охтырка, Изюм, Волноваха, Макаров, Мощун теперь не только известны всем в Украине, но мы прочувствовали их физически. Своими ударами и обстрелами раша обрисовывает тело страны, вызывает к нему сострадание и эмпатию. Через боль мы чувствуем страну живой и неделимой. И если вы обратите внимание, то у нас исчезли различия между регионами. Западный, восточный и центральный регионы объединились в одну Украину. Раны помогли нам прочувствовать страну до самых неведомых ее мест. И теперь мы исследуем и защищаем ее так, как подросток изучает и отстаивает свое тело. Страна сейчас присваивается нами! – Женя, когда говорит, горячится, поэтому его сложно выдерживать.

– Окей, окей, – я примирительно машу руками, – У меня появились другие соображения. Я хочу немного добавить и развить твою мысль. Раша объединила нас еще и тем, что мы стали для нее все на одно лицо: нацистами и бандеровцами. Россиянцы перестали проводить между нами различия, дифференцировать нас, и это соединило несогласных из разных политических лагерей в одну партию защитников страны.

– Но есть и еще одна идея, – продолжил я и не дал Жене перехватить инициативу, – как ни странно, нас объединяет орчий план. Он угрожает абсолютно каждому. И вопрос выживания является всего лишь фактором военной удачи и того, оказываемся ли мы на пути войск рашистов или нам удается избежать этого. Попадаем ли мы под случайный прилет ракеты или вовремя спустимся в убежище. И это не зависит от степени лояльности или ненависти к раше у конкретного гражданина. Погибнуть можно в любом случае. Будь ты сторонником «русского мира» или поклонником батальона «Азов». К десятому дню мы уже видим, что орчий план непредсказуем, слеп и агрессивен. Продвижение их войск определено не заранее разработанной схемой действий, а силой или слабостью нашей обороны. ДРГ могут вынырнуть в любой точке страны. Физическая угроза жизни подталкивает нас к объединению. Скажу по-другому: война сформировала наши ряды и сплавила общество в монолит.

После вчерашнего спора я был в возбуждении еще некоторое время, поэтому плохо спал ночью. Не могу сказать, что мне мешали разрывы снарядов и канонада за окном. На такое я не обращаю внимание. Скорее, я был увлечен мыслями о взрослении нашего общества и своеобразной гордостью за страну. Справедливости ради замечу, что плохой сон был связан не только с внутренними диалогами, но еще и с обилием вина, которое мы выпили накануне. Как говорится, «сон алкоголика краток и тревожен».

Перед тем, как ввели сухой закон 01.03.2022 народу дали пару буферных дней, и мы успели затарится несколькими ящиками новозеландского вина. Оно плотное, с ярким насыщенным фруктовым вкусом. Мы злоупотребляли им каждый вечер, начиная с ужина, или даже не дожидались его. Вино снимало стресс и позволяло относится к бесконечной бомбёжке философски. Мы шутили, что смотрим на жизнь через green telescope, и он позволял изучать войну с чувством некоторой безопасности. Пусть даже и ложной.

К слову сказать, у нас была одна тема, обсуждение которой повторялось каждый вечер. Мы возвращались к тому, что необходимо уезжать в более безопасное место, желательно на запад страны. Но только если линия фронта перейдет рубеж и окажется в непосредственной близости от нас. После очередного ужина мы смотрели карту боевых действий и определяли для себя критические точки движения вражеских войск в нашу сторону. Вероятность отъезда каждый день была довольно высокой, поэтому мы старались допить вино к вечеру. Но каждый день у нас это не получалось.

– Ничего не оставим врагам, – вторили мы друг другу и разливали по бокалам холодную жидкость.

Буду честным, это мешало ночью спать. Поэтому каждое утро я был не выспавшимся и вставал с больной головой. Случалось даже такое, что с утра приходилось поправлять здоровье пивом. Так было и сегодня. Первым делом, когда шел на кухню, я захватил с собой бутылку холодного Lager-а.

За столом уже сидели Женя, Антон и Света. Виталина делала кофе из кофейного аппарата. Мила и Лена готовили завтрак возле плиты. Пахло вкусно.

Наташа, моя жена, не попала в поле зрения, хотя встала, собралась и вышла раньше меня. Возможно, она пошла во двор подышать чистым морозным воздухом. В доме у Жени с Милой она пристрастилась выходить на крыльцо или в сад. И хотя на улице пятое марта и стоит абсолютно зимняя погода, все равно Наташе приятно окунаться в природу леса настолько, насколько это возможно из-за высокого забора. Да и воздух здесь заметно чище, чем в Киеве.

Ребята за столом обсуждали мощный ночной взрыв, который выделялся на фоне остальной канонады, и гадали, что это могло быть. Telegram-каналы молчали по этому поводу. Хотя лично я не слышал никакого взрыва. И это несмотря на то, что большую часть ночи не спал, а думал. Но мне свойственно погружаться в свои мысли так, что перестаю замечать что-либо вокруг.

Некоторое время я молчал, сидя за столом и глядя на бутылку. Потом открыл ее вилкой, которая находилась рядом со мной, подле одной из чистых тарелок, сделал глоток и произнес:

– Я вот подумал про термин «спецоперация». Знаете, почему хуйло выбрал для вторжения в Украину название «спецоперация», а не «война»? – с этого я начал разговор.

Те, кто сидели за столом, посмотрели на меня, как показалось, недружелюбно. Антон встал и вышел, Света вздохнула и повернулась с каким-то вопросом к девочкам, что возились возле плиты, и только Виталина подсела за стол с полной чашкой капучино и воззрилась на меня с интересом. Женя тоже приготовился к обсуждению. Но он мой постоянный собеседник, поэтому не в счет.

Я выдержал паузу и отхлебнул пива. Оно было настолько холодным, что я смог проглотить жидкость только за два глотка. В горле запершило и я немного погудел через гортань, чтобы согреть ее воздухом. Все это время Женя смотрел на меня так, как будто я пью из его бутылки.

– Там еще есть, – сказал я невольно, проследив его взгляд на полупустую тару.

Мы рассмеялись.

– Ты начал что-то говорить, – Виталина мягко подтолкнула к продолжению моей речи.

Из всех присутствующих только она слушала меня с нескрываемым любопытством. Это мне льстило. Безусловно, Наташа тоже любит мои размышления, но она привыкла к ним за длинную совместную жизнь и сейчас не была настроена поддерживать беседу. Остальные считали мои сентенции слишком пространными и не удосуживались уделять им внимание. Женя поддерживал диалог по старой привычке спорить со мной. Периодически в беседу включалась Лена, но делала она это с вызовом и так, как будто хотела заткнуть мне рот.

Наши обсуждения я называл дискуссией на три с половиной персоны. И хотя, повторюсь, в мои разговоры мало кто вовлекался, но это не останавливало от анализа ситуации вслух. В конце концов, лично меня все это интересовало.

– Так вот, продолжу, – почесав немного голову, я вернул внимание, – Почему специальная операция, а не война? Первый ответ очевиден, и мы все его знаем. Сам смысл спецоперации в том, что она локальна и безопасна для жителей страны, которые ее начали. Имеются ввиду, россияне, конечно. Спецоперация никого из них не пугает, проводится на чужой территории за счет бурятов, дагестанцев и ингушей, о которых в Москве и Питере знать не хотят. Чем больше их погибнет, тем спокойнее вздохнут в центральных регионах раши. Кстати, – тут я задумался, – Не удивлюсь, если Дон-дон Кадыров повлиял на то, чтобы отправить на войну как можно больше мужчин из окрестных регионов. Тем самым он сможет ослабить эти территории еще больше и распространит на них свое влияние. Ну да ладно. Дело не в этом.

Я сделал еще один большой глоток пива и почувствовал, что состояние понемногу налаживается.

В это время Мила поставила передо мной тарелку блинов, а в центре стола, каким-то волшебным образом возникли хумус, блюдце со сметаной и несколько розеток с разными видами варенья.

– Варенье к пиву? – взревел я неожиданно для всех и самого себя, – Дайте два… пива.

Я сделал жест рукой, показав пальцами букву «виктори».

В этот момент мимо меня пробегала девочка, имя которой я все еще не мог запомнить. Знал про нее только, что она самая маленькая и очень настырная. Она была единственная из детей, у кого получалось вовлекать взрослых в свои игры, и только я сумел избежать ее активности.

– Послушай, девочка, – я остановил ее за руку, – В винном холодильнике в зале есть точно такая же бутылка пива, – я показал на свою, уже допитую тару, –Принеси мне, пожалуйста, одну, а лучше сразу две. Вторую для дяди Жени. Видишь, какими злобными глазами он смотрит на меня и не желает поддерживать беседу? А с помощью пива мы вовлечем его в диалог.

– Умеешь ты обращаться с детьми, – откуда-то из-за моей спины заметила Наташа, и мне показалось, что она сказала это с долей осуждения.

Наташа недавно пришла с улицы и еще стояла в проходе гостиной. Лицо ее раскраснелось от мороза и было необычайно свежим и живым. В такое лицо невозможно не влюбиться. Но как реагировать на её реплику я не знал, поэтому взял блин, намазал его хумусом, поперчил, завернул все это в рулетик и откусил большой кусок. Прожевал и продолжил:

– Второе, чуть менее очевидное, но тоже понятное. «Спецоперация» – это такой эвфемизм, слово, которое позволяет подменять реальность и смягчать ее. Но это же предполагает, что есть более грубая часть реальности – война. И россияне, чтобы не признавать свое полное ничтожество в военном плане оставили себе шанс в виде войны, как следующего шага. Вот почитайте, что они сейчас говорят: «Была бы это война, мы бы уничтожили Украину за два дня, а так как это специальная операция, то мы продвигаемся медленно». «Спецоперация» – это прикрытие, ширма, которая закрывает их милитаристскую импотенцию, но оставляет возможность «как бы начать войну в будущем и всех победить». И они держатся за спасительную идею, что воюют сейчас «не на полную мощность».

– Это интересно, – заметила Виталина, – а что же тогда третье?

– А третье..., – начал было я, но меня перебила Наташа.

– Третье будет тогда, когда мы съедим первое и второе, – жена подложила мне и себе блинов и придвинула миску с хумусом, – если ты думаешь, что людей можно кормить разговорами, то обрати внимание, как ты всех разогнал из-за стола.

Как бы опровергая ее высказывание, к завтраку начали сходиться люди. Даже Антон пришел, хотя уж он точно не любит слушать мои сентенции. Также вокруг стола начали кружить дети в поисках еды, которая плохо лежит, поэтому я предусмотрительно взялся за миску с хумусом одной рукой.

– Третье – это самое интересное, – я продолжил и все рассмеялись.

За время, проведенное вместе, они уже привыкли, что меня не просто остановить в моих умозаключениях.

– Третье связано с тем, что специальная операция в отличие от войны не рождает героев. Почитайте новости. За эти десять дней у нас уже более 200 военных и гражданских получили награды. А в раше – ни один человек. Они все засекречены, как агенты. Даже мрут безымянными. Их вообще никто не знает. И бункерная крыса прикрывает события спецоперацией потому, что боится новых героев не только в нашей, но и в своей стране. Крыса в принципе боится героев – тут я закончил и замолчал.

– Действительно интересно, – проговорила Виталина.

Остальные молча уплетали блины и только Женя готовился что-то возразить. Признать мою правоту он, разумеется, не может, а выдвинуть свою теорию, как и красиво развить мою, пока не успел. Все-таки я подготовился к разговору, а он был застигнут врасплох, поэтому нарочито неспеша пережевывал пищу. Мы знакомы почти двадцать лет, хорошо изучили друг друга, и я знаю, что скрывается за этим его медленным и сосредоточенным жеванием. Он напряженно думает, но со стороны это выглядит так, как будто бы все, чем он в данный момент по-настоящему озабочен – это завтрак.

Когда-то раньше я много размышлял о природе моих отношений с Женей и пришел к выводу, что за ними стоят более ранние схемы взаимодействия с отцом. Конечно, я – математик, а не психолог, и не могу судить об этом профессионально. Но я много общался в психотерапевтической среде, посещал несколько психологических групп разного профиля и жанра и достаточно неплохо изучил ход их мыслей. Психологи склонны объяснять актуальное поведение более ранними событиями. В основном они копаются в детстве, в котором, по вполне понятным причинам, проблемы были у всех, и я здесь не исключение.

Хотя лично я не назвал бы это проблемами в классическом смысле этого термина. Мне кажется, что более уместным является концепт «формирование восприятия реальности с помощью родительской среды». Мое восприятие реальности, например, было задано тем, что в родительской семье безоговорочно командовала мать. И именно она придавала контекст событиям. Мать была сильной и властной женщиной, во многом подавляла отца и определяла весь наш образ жизни. Но для меня ключевым было то, что отец был лишен права голоса, и это повлияло на меня обратным образом: право высказывать мнение я ценил и отстаивал.

 Хорошо помню тот период, когда отец пытался влиять на решения по тем или иным вопросам. Мне было тогда около четырех или пяти лет. В те годы отец еще проводил время со мной, много разговаривал, что-то объяснял мне, брал меня на прогулки. А мама уже тогда заняла роль переводчицы с «отцовского на нормальный», как она выражалась, язык.

Вспоминаю эпизод, когда я хотел завести щенка и обратился к отцу за разрешением. Это было на кухне, мы сидели за столом и завтракали. Как сейчас помню, у родителей был выходной, и никто из них не спешил на работу. Так вот, я обратился с просьбой к папе по поводу собаки, и он, удивительным образом, разрешил мне завести ее. Не просто согласился, а, как мне показалось, поддержал меня тогда. Но вот мама озадачила. Она разозлилась, я заметил это даже раньше, чем она начала говорить, буквально почувствовал ее гнев, и произнесла что-то типа:

– Ты же знаешь, что папа разрешил тебе собаку только потому, что он мягкий человек. Он не может сказать нет, хотя против собаки, – при этом она злобно посмотрела на отца, – Вскоре он передумает и будет ругать и тебя, и меня, и себя за свою слабость. Ты ведь не хочешь, чтобы папа ругал нас с тобой?

Мне этого, действительно, не хотелось. И, честно говоря, тогда я испугался произошедшей сцены. Только спустя много лет я могу с уверенностью сказать, что случаи, когда папа ругал меня, были очень редки, а на маму он не то, чтобы не кричал, но даже голос не повышал. Что, кстати, не было симметричным. Мама позволяла себе ругать нашего папу при мне, при гостях, при его друзьях и даже при совсем посторонних людях. Но мне она говорила, что я должен уважать отца и по каждому вопросу спрашивать его разрешение. Был правда один нюанс. Просьбу я должен был озвучивать матери, а она, по ее словам, уже уточняла мнение отца. Это привело к тому, что папа становился все более изолированной и недоступной для меня фигурой, а его реальной позиции по важным вопросам я не знал. Но понял все это я гораздо позднее.

Со временем отец закрылся и молчал все больше и больше. Обычно он приходил с работы, ужинал и шел в импровизированный кабинет, который сделал на балконе. Там он читал или мастерил что-то, а я проводил досуг с мамой. Я любил ей рассказывать о том, что произошло в школе, а она с удовольствием слушала меня.

Отсутствие отца в нашем пространстве взаимодействия не мешало матери озвучивать запреты от его имени. Более того, ритуал этот приобрел гротескные формы. Если я что-то спрашивал у мамы, то она говорила о необходимости посоветоваться с отцом, хотя я ни разу не видел, чтобы она это делала. Через время она заявляла, что отец категорически возражает в удовлетворении моей просьбы или предложения. В частности, отец «запретил мне ездить на каникулах к одноклассникам и на совместные экскурсии с классом», «не разрешал оставаться ночевать дома у друзей», «не дал купить саксофон», «был против, чтобы я пошел на таэквондо» и прочее. Безусловно, его авторитет таял в моих глазах, и чем старше я становился, тем больше злости к нему испытывал.

Только со временем я узнал, что многие мои желания и просьбы до него даже не доносились. Поспособствовал этому случай. Когда мне исполнилось семнадцать лет, после очередного запрета, я решил поговорить с ним.

– Отец, почему ты не пускаешь меня на выпускной, – я зашел к нему на балкон, прикрыл дверь и начал говорить с ним дрожащим голосом. Желваки на моих скулах играли.

– На какой выпускной? – ответил он и посмотрел на меня удивленными, но в то же время испуганными глазами, – Сейчас спрошу у мамы. Наверное, она мне что-то говорила, а я забыл.

 Он попытался выскочить с балкона, но я не выпустил его и начал кричать:

– Как ты смеешь мне все запрещать! Это мой выпускной! Я хочу пойти на него. Ты слабак! Сам ничего не можешь и мне не даешь. Не хочу иметь с тобой ничего общего! – у меня было так много гнева, что он переполнял меня и выливался в виде желчи и яда.

Тем не менее, когда отец заплакал, то яд сразу закончился. Я стоял опустошенный и не знал, что делать. Побыл еще немного на балконе и ушел. С матерью я тоже старался не разговаривать после этого. Хотя на нее мой демарш влияния не произвел и мне не помог. На выпускной меня так и не пустили.

С тех пор я начал считать и неоднократно заявлял об этом матери, часто даже при отце, что она отрезала у него язык, говорила вместо него и захватила власть наделять правом голоса в семье. Кстати, такая моя позиция помогла стать тем, кто говорит и кого слушают. В этом было мое превосходство над отцом. За семейным столом мне всегда было, что сказать, и я получал свою порцию внимания. А так как я увлекался физикой, математикой, философией, с отличием учился в университете, а школу закончил на золотую медаль, то говорить я мог долго и интересно. И меня слушали оба: и мама, и папа. Я поверг их двоих.

– Какой у нас умный сын, – любила повторять мать, – в кого он только такой пошел?

Я указывал ей, что такими фразами она дополнительно рушит авторитет отца, но она только отмахивалась. Отец же продолжал молчать.

На одном психологическом занятии я как-то услышал про бессознательный сговор между членами семьи и про чувство триумфа, которое может испытать ребенок в связи с победой над отцом в борьбе за мать. Безусловно, все это присутствовало в моих отношениях. Уже тогда я понимал, что во многом мать подыгрывала мне, и мое доминирование над ней было искусственным и лицемерным. Просто на просто, она позволяла мне это делать.

Отца же я перерос и переступил через него окончательно. Его авторитет рухнул для меня не только в связи с псевдозапретами и слабым характером. Гораздо больше, на презрение к нему повлиял еще один инцидент, который произошел, когда мне было тринадцать лет.

Меня побил один соседский мальчик моего возраста. Он был сильнее меня и относился к дворовым авторитетам. Мы играли в карты, о чем-то заспорили, и он ударил меня несколько раз, после чего я побежал домой в слезах. Думал отсидеться в комнате, дождаться прихода матери и поговорить с ней обо всем. Мне необходимо было успокоиться и понять, что делать в таком случае. И когда я уже забегал в подъезд, то наткнулся на отца. Он как раз возвращался с работы и шел, о чем-то задумавшись. Отец остановил меня, расспросил, что произошло и твердо заявил, что нельзя взять и простить обидчика.

– Нужно идти и продолжить драку. Иначе тебя не будут уважать, – сказал он.

Я не был уверен, что это хорошее решение, но он так накрутил меня, к тому же сказал, что отправится во двор со мной, что на время я преисполнился чувством необычайной силы и даже всемогущества.

Мы пришли на площадку, где находился мой обидчик. В тот момент я был настолько заряжен, что вырвался вперед, подбежал и ударил парня. Он врезал мне в ответ, но у меня было много сил и решимости. Я продолжал драться и даже начал побеждать. Ведь мой отец рядом! Впервые я чувствовал дух боя.

Я колотил мальчишку до тех пор, пока не услышал рядом ругань и мат. Мы перестали драться и обернулись. То, что я увидел, было ужасным. Какой-то здоровенный мужик, как выяснилось позднее, отец этого мальчика бил моего отца, да так сильно, что отец, после нескольких ударов, упал.

Я не знал, что делать. Я ведь только что побеждал! С моим врагом мы стояли как вкопанные и смотрели на происходящее. В голове пульсировала одна мысль: как помочь отцу? А дальше произошло самое худшее и стыдное в моей жизни. Бугай поднял за шиворот отца и заставил его, а потом отец заставил меня извиниться перед дворовым хулиганом. Насколько я помню, это морально раздавило меня, и я отходил от этого случая несколько месяцев. А во дворе не то, что перестал играть, а даже не выходил туда.

На третьем курсе я перевелся в киевский университет и уехал из дома. Перипетии с родителями привели к тому, что я старался видеться с ними как можно реже. Тем не менее, хотя я и «вышел из отношений, отношения не вышли из меня». И у этого факта были последствия. Во-первых, я научился лишать голоса тех, кому было, что сказать. Эта позиция была маминой, и она получалась у меня лучше всего. Мои эрудиция, феноменальная память, способности к логическому мышлению приводили к тому, что я легко мог поддержать любую тему для разговора и сбить с толку самого профессионального лектора. Чем часто пользовался.

Женя говорил мне, что я кастрирую выступающих, а спор мой носит не смысловой характер, а сводится к борьбе за фаллос – ситуативную власть в разговоре. Опять же, по утверждению Жени, голос и стал моим фаллосом, которым, по его словам, я «активно размахиваю». Еще он утверждал, что именно поэтому я забираю и присваиваю себе голоса других.

В общем-то, с этим я никогда не спорил, но, по возможности, лишал голоса также и Женю. И наш сегодняшний разговор за завтраком был этому подтверждением.

Вторым последствием отношений в родительской семье стал бесконечный поиск заинтересованной во мне матери. Какой бы не была аудитория или компания, свои речи и рассуждения я всегда обращал к какой-нибудь женщине. Более того, я давно понял, что нуждаюсь во внимательной собеседнице. Так я познакомился со своей женой Наташей. Помню ее интерес к моим высказываниям, и как он положительно повлиял на развитие моих идей. Мысленно я апеллирую к слушательницам даже тогда, когда разговор ведется не с ними, или когда в компании их совсем нет. Во мне живет чувство, что мои особо пылкие и удачные концепции они все равно слышат или еще услышат. И этой фантазией я удовлетворяюсь. На одной из терапевтических групп мы обсуждали, что во всех компаниях я ищу заботливую мать, для которой, собственно, и говорю. Я с этим согласен. Так было всегда, так случилось и в этот раз. Роль внимательной матери заняла Виталина.

Наконец, еще одним важным последствием событий моего детства стало то, что мне неприятны спортивные атлетически сложенные мужчины. Поэтому мне не симпатичен Антон. Я испытываю какой-то физический трепет в его присутствии, даже страх, и мне хочется, чтобы Антон куда-то подевался или хотя бы ушел в другую комнату. Но это не мешает мне щелкнуть его по носу при малейшей попытке с его стороны заговорить. В мире взрослых интеллектуалов я сильнее. И торжествую практически всегда. Мне есть, что сказать, и есть, за чей счет это сделать.

– Кстати, по поводу героев, – Виталина вывела меня из моих мыслей, и я обнаружил, что уже продолжительный период времени все молчат и только едят. В тишине слышно было, как стучат приборы о тарелки.

– Сегодня утром я переписывалась с одним знакомым фотографом. Он стоял вчера в длиннющей очереди. Хотел подать заявку на вступление в территориальную оборону и рассказывал, какие рядом с ним были люди. Даже фотографии переслал. На них потрясающе красивые мужчины. Он раззнакомился с некоторыми из них. Там были какие-то поэты, музыканты, студенты, айтишники, художники, преподаватели университетов – люди разных возрастов и профессий, но все они составляют цвет украинской нации. Для меня они герои по определению. Они прекрасны в самом порыве защищать родину. И очень грустно, что боевым бурятам, от которых в России хотят избавиться, мы противопоставляем самое дорогое, что у нас есть. Это вызывает у меня слезы, – Виталина закончила.

Я помолчал, почесал голову и сказал только:

– Да уж…

– Цвет нашей нации идет защищать страну. Цвет их нации прикусил язык и засунул голову в песок. Страна долбанутых страусов, – начал было Женя говорить, но тут пропиликал его телефон.

Нас позвали делать коктейли Молотова и учиться стрельбе из автомата Калашникова.

– Ну что же, прогуляемся, – высказался я, – В конце концов, полезно проводить время на свежем воздухе.

 

 

ГЛАВА 6. СВЕТА

 

– Мир молчал, когда мы умирали. Чимаманда Нгози Адичи, – за сегодняшний день я думала про эту фразу много раз, – И вроде бы мир сейчас не молчит, поддерживает нас, передает помощь, вводит санкции, выходит на демонстрации, но поддержка эта какая-то гибридная. Такая же, как и первая часть войны с 2014 года. Нам нужно, чтобы закрыли небо, вместо этого дают новые партии джавелинов; мы просим тяжелое вооружение, но получаем стингеры. А небо все еще открыто и рашисты продолжают обстреливать нас ракетами, уничтожают города, убивают женщин, детей, пожилых и молодых – всех без разбору, кто оказался не в том месте. Или в том. Уже не знаю, во что верить и чем все это закончится.

 В бессильной злобе, сжимаю кулаки.

– Как я хочу, чтобы прекратилась война, и снова все стало на свои места: вернулись мирное время, работа в офисе, посиделки на Подоле в кафешках и встречи закатов на Трухановом острове. Хочу, чтобы мы опять начали ездить в путешествия, и чтобы Паша пришел с фронта живым и здоровым. Безумно мечтаю, чтобы мы вернулись в нашу маленькую уютную квартиру и зажили в ней вдвоем…– не выдерживаю и мысленно срываюсь, – На фига Паша вообще пошел воевать?! Я не согласна с его решением! Ему что, больше всех надо это ТрО?

Но что мне совсем сложно осознать – это как теперь общаться с моими многочисленными родственниками из Москвы и Тулы. Не знаю, что делать с дядями, тетями, отцом, который живет в Подмосковье, и, наконец, с моей родной старшей сестрой, которая мне ближе всех из них. Сем лет назад сестра вышла замуж за москвича и уехала в Россию. Теперь она кричит мне в трубку:

– Где вы были, когда Украина бомбила Донбасс?

Что я могу ответить ей на это, кроме как спросить:

– Ты совсем йобнулась? Активная фаза войны на Донбассе прекратилась в 2014 году. Ты же сама это знаешь. Ты жила здесь в это время. Потом обстрелы происходили только по линии разграничения в тридцатикилометровой зоне. Там практически совсем нет населенных пунктов. И гибло по 15 человек военных в год с каждой из сторон. А сейчас гибнут тысячи мирных жителей каждый день.

И далее продолжаю более эмоционально:

– Мы имеем дело со второй армией мира. Эта армия пришла убивать нас и разрушает твой любимый город, который ты так обожала раньше. Ты что, этого не понимаешь? – уже срываюсь и перехожу на крик.

Но она не понимает и холодным тоном отвечает:

– Наши военные не стреляют по гражданским. Все это провокации нацистов. Подумай об этом. Тебе пора повзрослеть, – завершает она разговор.

– Стоп, приехали… Каких, блядь, нацистов? – спрашиваю я вслед за гудками, так как она уже повесила трубку.

Женя говорит, что сам вопрос про то, «где мы были, когда бомбили Донбасс» возник у россиян за пару месяцев до начала войны. Им инсталлировали его в голову по двум причинам. Во-первых, их пропагандисты пресекают таким образом эмоциональную солидарность с родными из Украины, а, во-вторых, этот вопрос психологически защищает рашиков от нашего отчаянного вопрошания:

– Где вы сейчас, родственники, блядь? Нас бомбят, ровняют с уровнем земли города, расстреливают машины с детьми. Чего вы молчите? Почему не выходите на улицы? Как так получается, что вы не защищаете своих близких: детей, родителей, братьев или сестер?

На все эти вопросы не следует никакого ответа. Россиянам уже провели премедикацию, и они защищены встречным: «А где вы были? И т.д.».

– Да пошли вы в жопу! –у меня бессильная ярость, – Сами ответьте на свой вопрос: вы где были, когда «бомбили Донбасс», как вы говорите? Что вы сделали, чтобы это прекратить? Почему задались этим вопросом только сейчас, когда начали убивать нас, а не 8 лет назад?

Антон рассказывает мне по секрету, что самое страшное обнаружится позже. Он предполагает, что на оккупированных территориях под Киевом уже пытают людей, насилуют женщин и молодых девочек. Но я не верю ему. Такого просто не может быть! Это же солдаты! У них есть командиры, военная дисциплина, честь, наконец. Мы же все раньше жили в одной стране! Хотя… я там не жила. Я родилась на год позже развала Советского Союза, в 1992 году. Но родители наши родом из СССР. А теперь папа живет в Подмосковье; а мама – в Одессе. Ну и что из этого следует? Они продолжают оставаться близкими людьми! Все мы родные люди! Как можно убивать родных людей? Что с россиянами такое сделали, что они не понимают происходящего?..

В отчаянии опускаю руки. Из опыта уже знаю, что они, действительно, не понимают масштаб происходящего ужаса или не хотят его осознавать. Забились по своим норам и делают вид, что ничего особенного не происходит. Просто идет «специальная операция».

Еще Антон начал рассказывать, как мучают пленных, чтобы те признали вину, которую им вменяют. Он говорит, что знает все это еще с бандитских времен. Думаю, я понимаю, для чего он сообщает все это. Антон хочет уберечь меня и настаивает, чтобы я скорее ехала на Запад. Но я не слушаю его, и не буду этого делать. Я жду Павла. Он вернется, я знаю. Еще пару недель и война закончится. В этом я уверена. Ужас не может длиться вечно. В конце концов, сейчас же идут переговоры. Пусть отдадут бункерной крысе Донбасс и Крым. Пусть она подавится ими! Жизни людей дороже, я считаю. Надо прекратить войну. Может даже перестать сопротивляться. Ну оккупируют нас, все равно потом отпустят. В конце концов, мы же живем в двадцать первом веке, когда невозможен геноцид населения, и по всему миру существуют правовые институции. А если нам нужно воевать, то пусть весь мир воюет плечом к плечу с нами. Почему именно мы должны становиться живым щитом перед «бело-сине-красной чумой рашизма»?

Термин «бело-сине-красная чума» придумал Игорь после того, как мы посмотрели фильм «Нюренбергский процесс». Теперь мы пользуемся этим понятием.

Как-то Игорь сказал, что после войны часть россиян будут убежденно заявлять что-то типа: «Я с самого начала был против. Но что я мог сделать?» Другие начнут говорить: «Это не мы! Нас обманули! Лично я ничего не знал и ни по кому не стрелял! Нам сообщали, что у вас бандеровцы-нацисты убивают людей, а наши солдаты вызволяют вас и не стреляют в гражданских и детей! Откуда мы могли знать?» Моя сестра как раз из таких. И только третьи, по мнению Игоря, затаятся в бессильной злобе. И вот эти «третьи» станут удовлетворять свои повергнутые амбиции с такими же, как они, на пропитых кухнях. Там же они будут бредить «украденным величием и новыми теориями заговоров». И через некоторое время опять начнут готовить почву для новой войны, которая будет еще страшнее.

Тот еще «оптимистичный прогноз»!

– Именно поэтому рашу нельзя оставлять сильной, – говорит Игорь, – Рашики бредят своим величием и дополнительными хромосомами. Фактически, они духовные дауны – люди с дополнительной хромосомой духовности. И я прошу прощения, если обижаю людей с синдромом Дауна. Слава Богу, к ним это не имеет никакого отношения. А население раши? Ну что с него взять? Здесь все, как всегда. Как говорится, они знают достаточно, чтобы не хотеть знать больше. И кто-то из них конформно прячет голову в песок, а кто-то разделяет убеждения «партии войны» и бредит четвертым Римом или Рейхом, или просто манией величия.

– А мне хочется, чтобы рашики горели во внутреннем аду из вины, стыда и ужаса от сопричастности к содеянному, – думаю я про себя, – Но я не знаю, случится ли это. Они слишком глухи к нам и слепы к тому, что делают. И хотя мир сейчас не молчит, а говорит, но это «говорит» проявляется в том месте, где нужно делать.

И снова в моей голове всплывает фраза Чимаманда Нгози Адичи. И я не понимаю, в чем разница между «там, в Нигерии» и «здесь, в Украине». Говорить недостаточно. Нужны дела и поступки.

Вместе с Женей и Игорем я пошла на детскую площадку маетка, чтобы посмотреть на обучение ребят работе с автоматом Калашникова, а также, чтобы увидеть, как они делают закладки коктейлей Молотова.

Еще я вышла на площадку потому, что мне надоело сидеть в четырех стенах. Честно, за те дни, что я провела в доме, мне все уже осточертело. Я не могла сидеть, лежать, мне претило читать новости и слушать одни и те же разговоры, и меня, как я уже сказала, задрала война. Мне надоела вечная толпа, беготня и крики чужих детей, бесконечные взрывы на линии фронта рядом с нами и ежедневные сообщения о смертях в ленте Фейсбука. Я устала. И я очень злилась на Павла. Зачем ему нужно было идти на фронт? Мы могли уже давно быть в безопасности под Ивано-Франковском и жить в отдельном домике у моих родственников. Но все пошло наперекосяк. Паша ушел воевать, а я сижу здесь, в доме у Жени и Милы. В первый день войны Паша сообщил мне, что не может поступить иначе по отношению к стране, которую считает своей Родиной. Но почему он может так поступать в отношении меня? Я не находила ответа на этот вопрос.

В маетке происходили бесконечные ротации людей. Часть из них бежали от войны и останавливались в одном из домов на ночь, другие жили здесь постоянно. К десятому дню из поселка уехали практически все женщины и дети, но все еще были мужчины. На импровизированных учениях их было около семнадцати человек. Руководил занятиями Виталий Дмитриевич – полковник полиции и по совместительству член штаба КДМА. К нему все относились уважительно и слушали, что он говорит. Виталий Дмитриевич принес пять автоматов для тренировки навыков стрельбы, отдельно положил свой офицерский пистолет и рассказывал правила поведения в случае, если рашики подойдут совсем близко.

– Во-первых, ни в коем случае не стрелять в орков из своего оружия. Вас убьют раньше, чем вы откроете огонь. Поэтому оружие держите только на случай, если понадобится оборонять маеток от мародеров. В общем чате предупреждаем о всех подозрительных лицах. Далее: если зайдут вражеские войска, оружие необходимо надежно спрятать. О месте хранения подумайте заранее. Если найдут оружие, вас расстреляют. Это достоверная информация, которую мы получаем в КДМА. Во-вторых, с Александром мы сделали 150 коктейлей Молотова. Наша задача: создать импровизированные схроны коктейлей за ближайшими деревьями по кромке лесной дороги. Помните, враг всегда идет колонной. Бросать коктейль можно только в заднюю часть последнего танка. Иначе вас убьют быстрее, чем вы подожжете смесь. Далее: кинули бутылку, сразу убегайте в сторону леса. В противном случае орки уничтожат наши дома, как это уже сделали в Макарове и окрестных селах. В том районе за один брошенный коктейль расстреляли из танков несколько улиц домов. Поэтому нужно дождаться, когда колонна выйдет за пределы маетка, и уже тогда кидайте зажженную смесь. Помните, один подготовленный боец специального назначения может легко перестрелять пять-семь и даже десять вооруженных гражданских. В-третьих, поднимите руку, кто служил в армии и умеет держать оружие?

Из семнадцати мужчин, которые пришли на детский майданчик, руку подняли только четверо. Как я поняла, остальные были глубоко цивильными людьми, и о военном деле имели представления только по книгам и новостям.

– Та еще армия, – подумала я, но вслух ничего не сказала.

Мужчины начали практиковать умение брать автомат наизготовку. Но стрелять из него им никто не разрешал. Во-первых, запас патронов был сильно ограничен. Во-вторых, настрого было запрещено шуметь. Все-таки военное время.

Со стороны казалось, что мужчины находятся в приподнятом настроении. Они перешучивались, подкалывали друг друга и вели себя как дети в песочнице, которые играют в войнушку. Подумалось даже, что на детский майданчик их позвали не случайно. Меня же все это бесило.

– Что они могут сделать? – думала я, – Они что, собираются воевать с регулярными армейскими частями? Или будут бросаться с бутылками на танки?

Я смотрела на них со злостью и даже с ужасом.

– Как можно быть такими наивными? Надо бежать! Фронт близко! – я чуть не выкрикнула им это, но опять сдержалась.

Мужчины выглядели такими же патриотичными идиотами, как и мой Паша. Только у меня было к ним несколько вопросов:

– Когда вас перестреляют за пять минут, что мы будем делать? С кем будет жить? Кто подумает про нас? И, в конце концов, кто защитит нас, женщин, от насилия и бесчинств? Правильно говорит Антон: воевать должна армия! – понятно, что эти вопросы и ответы возникали у меня в голове, и я не озвучила их вслух. Но в моем отношении к происходящему они фонили. Мужчины это чувствовали, старались на меня не смотреть и не вовлекали в происходящее.

Безусловно, я понимала, что могла бы испытывать другие эмоции. Например, быть благодарной мужчинам, которые нас, женщин, защищают или хотя бы планируют это делать. Но как раз с чувством благодарности у меня были проблемы, а ее корни тянутся на много лет в мое прошлое.

Так сложилось, что практически все детство до отрочества мной занималась моя сестра Катя. Та, что сейчас жила в Москве. Она старше меня на семь лет, и наша мама практически сразу определила ее в свои помощницы и в мои воспитательницы. Сколько себя помню, я все время была с Катей. Она водила и забирала меня из сада, отводила в школу, присутствовала на родительских собраниях вместо мамы, делала со мной домашку, проверяла дневник, заступалась за меня перед одноклассниками и даже отстаивала перед их родителями. Катя выполняла практически всю работу, которую в других семьях обычно делает мама. Она даже готовила мне и себе, и продукты ходила покупать в магазин. Это совсем не значит, что в нашей жизни не было мамы. Она просто все время работала.

Наше детство пришлось на период девяностых годов, когда у всех были трудности с деньгами. А так как мы жили в небольшом курортном городке в Крыму под Ялтой, то оба наших родителя были заняты в сфере обслуживания. Мама работала администратором в одном из пансионатов и ночевала дома редко. Возможно, она работала в две смены? Не помню уже. Папа был мастером на все руки и обслуживал по сантехнике, электрике и столярке все окрестные гостиницы и дома отдыха на территории большой Ялты.  И папа, и мама появлялись дома крайне редко, как зимнее солнце на северном небе. Но мы ждали их и знали, что они есть. Сестре такое положение дел давало определенную власть надо мной. Если я что-то делала не так, она говорила, что нажалуется маме. Я боялась этого жутко. Расстроить маму, а потом не видеть ее недели две, было для меня непереносимым событием. Я плакала, когда сестра обещала меня выдать и умоляла этого не делать. Сестра же пользовалась этим. Она даже ставила меня на колени и заставляла просить прощения. А я обещала, что исправлюсь и больше никогда не буду поступать так, как поступала. В общем власть сестры надо мной была безграничной. Иногда я пробовала сопротивляться и бунтовать. Тогда сестра напоминала мне, что у мамы слабое сердце, и что она может не выдержать новостей о моем поведении в саду или в школе, и что не переживет информацию о моих оценках или о моем непослушании. И я сдавалась.

Были и другие моменты. Я хорошо помню, как проводила время в компании подруг сестры. Мы много гуляли, и я бегала за ними хвостом. В целом, старшие девочки заботились обо мне. Кроме того, я привыкла к компании старших мальчиков и испытывала целый ряд смешанных непонятных на то время чувств, когда залазила к ним на колени или запрыгивала на шею. Они стали моей большой семьей «взрослых детей», в компании которых я чувствовала себя безопасно. Возможно, они когда-то издевались надо мной, но было это не часто, и я этого не помню.

Помню другое: как переменилась ситуация в семье, когда от нас ушел отец. Исчез он практически незаметно для нас. Мы и так не видели его неделями и привыкли к его отсутствию. А тогда произошло следующее. В один из июньских дней, в самом начале летних каникул, когда мне было восемь лет, а сестре пятнадцать, мама пришла с работы и принесла письмо из городка Сходня, Московской области. Письмо было от папы. В нем он писал, что любит всех нас, скучает и хочет видеть, но встретил женщину своей судьбы и уехал к ней жить. Также в этом письме он обещал помогать нам, что, к слову, не делал после письма лет десять, и сообщал, что будет забирать меня и Катю к себе на летние каникулы. Этого он также ни разу не выполнил.

Ни Катя, ни я не знали, как реагировать на это послание, поэтому заимствовали мамину реакцию. А она, прочитав письмо вслух, просто пожала плечами и сказала:

– Ну и идиот! – и пошла заниматься своими делами.

Тем не менее папин поступок имел последствия. Дело в том, что несмотря на мамины две смены, основные деньги зарабатывал папа, и когда он исчез, мы лишились львиной части средств к существованию. Напомню, что жили мы и так бедно. И когда мы столкнулись с отсутствием денег, мама сделала то, за что я до сих пор не могу простить ее.

Она позвала Катю и сказала:

– Света уже большая, хватит ей заниматься. Иди работать. За сезон можно заработать деньги на весь год.

И сестра пошла заниматься тем, что ей могли предложить мамины знакомые на тот момент. В начале она торговала в летнем павильоне сезонным товаром, а когда сезон закончился, устроилась работать в ночную смену на автозаправочную станцию. Катя менялась на глазах. Она стала резкой, грубой, невыдержанной и … перестала любить меня и возиться со мной. Но мама добилась главного: Катя начала зарабатывать деньги. Сперва – небольшие, потом – больше и больше. Вскоре она обогнала в доходах маму и стала содержать нашу семью. Так Катя из моей мамы превратилась в папу.

Вы не представляете, как мне не хватало ее! Безусловно, она продолжала воспитывать меня все время, пока жила с нами, но делала это редко, кратко и по-отцовски жестко.

Помню один случай, когда мне было четырнадцать лет. Мы с подругами напились какой-то гадости. Жидкость принесла моя одноклассница Вера. Она украла пойло из гаража отца и сказала нам, что это домашнее вино. Не знаю, чем была эта дрянь на самом деле. Но хорошо помню, что мы быстро опьянели, а потом у меня начались такие боли, как будто резало живот, пошли «вертолеты», поднялась температура до сорока градусов и начал бить сильный озноб. Я с трудом добралась до квартиры и спряталась в своей комнате. Легла в постель, притворилась спящей, но долго не смогла там находиться. Меня начало рвать. Сил не было даже на то, чтобы поднять голову. Я захлебывалась собственной рвотой. С помощью какого-то невообразимого усилия я заставила себя встать и пойти в ванную. Там меня и обнаружила мать. Она как раз пришла с работы и хотела умыться. Мать начала причитать, плакать, но ничем не помогала. Помню, что она была растеряна и не знала, что делать. Когда мать немного пришла в себя, то позвонила сестре. Катя появилась дома практически мгновенно и выгнала маму из ванной комнаты. Первое, что сделала сестра – начала бить меня. Била открытыми ладонями по голове, лицу, телу. Дубасила молча и очень сильно. У меня потом еще месяц сходили синяки. После она порвала на мне рубаху, стянула штаны с трусами и начал поливать холодной водой из душа. Она засунула два пальца в мой рот и держала их до тех пор, пока мне еще было чем рвать. Потом она сделала мне клизму прямо в ванной и не выпустила в туалет. Я вспоминаю все это с ужасом и стыдом. Минут через тридцать-час я более-менее пришла в себя, и сестра отпустила меня в постель. За все это время она практически не разговаривала со мной. От нее поступали только приказы:

– Сесть. Лечь. Блевать. Заткнись, – командовала она.

В постели я уснула и на утро мне было гораздо лучше, хотя все тело болело. В тот раз пропало мое доверие к сестре, хотя я и не перестала любить ее. Насилие, которое она применила ко мне, когда буквально вывернула меня наизнанку, смешалось со стыдом и странным наслаждением от облегчения. Я такого больше испытывать не хочу.

После того, как сестре исполнился двадцать один год, они переехала в Киев, а еще через три года перетянула туда и меня. В начале я жила у сестры, потом она сняла мне отдельную квартиру, а когда я закончила университет и пошла работать, то сама смогла купить себе небольшую студию. У сестры же был карьерный взлет, она работала на хорошей должности. Через четыре года после приезда в Киев, она неудачно вышла замуж, муж запретил ей работать, и она начала деградировать дома. Через время она развелась со своим мужем и уже повторно вышла замуж за москвича. Но об этом я говорила. Только немного позже я узнала, что один из мотивов замужества сестры был связан с тем, что она хотела быть ближе к нашему отцу. Она переехала к нему без меня и виделась с ним практически каждую неделю.

Что касается нашей мамы, то она выбралась из Крыма в Одессу практически сразу, как оттуда уехала я. Это случилось еще до российской оккупации Крыма. У мамы появился какой-то мужчина и в целом она цвела и пахла. У нее, действительно, все было хорошо.

Но вернусь к чувству благодарности, о котором я начала говорить. Единственным человеком, которого я могла бы благодарить в этой жизни, была моя сестра. Но она настолько запутала наши отношения, что я и боялась ее, и любила, и скучала за ней, и старалась отделаться от ее внимания, и стыдилась ее строгого взгляда, и жалела, и старалась помочь, и хотела спасти от невзгод. Все это настолько утяжелило общение между нами, что мы прибегали к нему изредка. Хотя отсутствие сестры в реальности не мешало мне общаться и советоваться с «внутренней сестрой». Образ ее я укоренила глубоко в себе и носила все эти годы. Реальная сестра тоже была со мной в сильной связи. Дело в том, что она не могла иметь детей, и когда еще в Киеве я нашла ей лучшего акушера-гинеколога, и у него не получилось помочь ей, она сказала мне:

– Зачем мне дети? У меня и так уже есть одна дочка и ее зовут Света, – и невесело рассмеялась.

Я сделала вид, что не услышала этих слов. То ли шутка, то ли признание, но эта фраза вызвала у меня одновременно тревогу, беспокойство и радость. И в тоже время я не знала как на нее реагировать, поэтому старалась не возвращаться к этому ее замечанию и в разговорах с сестрой о внезапно оброненной фразе не упоминать.

Сейчас, в период войны и нашего разрыва, мне сложно выносить холод, сложившийся между нами. К нашим и без того тяжелым взаимоотношениям добавилось мое чувство ненависти к сестре за предательство, которое она совершила совсем недавно. Она выбрала нового родственника, которому верит больше, чем мне и маме. Этим родственником стал путин – крыса поганая и блеклая моль. Строит из себя мачо, а сам – законченное чмо. «Великий геополитический стратег, который всех переиграл, включая собственных болванов – подданых». И, к сожалению, как бы я не старалась переубедить сестру, у меня не получалось это сделать. Она стала глуха и равнодушна ко мне и маме.

По этому поводу у нас вышел целый разговор с ребятами в доме:

– Рашистов возмущает, что мы обратили против них весь свой мат и ругательства. Они говорят: «Вы в травме»! Как будто бы это утверждение что-то объясняет им или успокаивает. Еще они комментируют высокомерно: «Да, стреляют, но ведь у вас наша специальная операция! Она закончится, а вы скоро успокоитесь. Все будет опять хорошо». И добавляют к этому: «Войны бывают во все времена»! Этими фразами они снимают тревогу. Еще они любят подытоживать разговор: «Не надо было сопротивляться, уже был бы мир, и мы бы жили счастливо». Кстати, многих из них раздражает, что война, по их мнению, идет «так долго». Они хотят, чтобы уже все закончилось, а мы бы замолчали, перестали постить ужасы и вернулись к путешествиям, котикам и психологии. Наши видео, фотографии и истории очевидцев их расстраивают, а особенно «чувствительным» портят жизнь и мешают наслаждаться обыденностью. «Сколько можно говорить о войне? Давайте сменим тему» – любят заявлять они. Часть россиян и россиянок решили, что война не имеет к ним никакого отношения. Ведь: «Чего я должен об этом думать, если я войну не начинал и, даже (неужели?!), против нее». Они хотят спрятать войну в чулан или в черный ящик и вытянуть её только тогда, когда уже все закончится. То есть тогда, когда прекратятся наши страдания, стоны и вопли, и наступит тишина. Но тогда можно будет в ящик совсем не заглядывать, отменив само событие. Еще они любят повторять: «Вы не знаете истории. К тому же не видите всей полноты картины». Как будто бы перед ними эта картина развернута постоянно, и они смотрят на нее как раз в момент произнесения самой фразы, – размышляя про все это, Женя возмущается не меньше моего.

– Рашики не понимают то, что теплые отношения между нашими странами и нациями закончены как минимум на поколение или на два вперед. Дружеские и близкие взаимоотношения завершены даже между отдельными людьми, которые, и это тяжелее всего, находятся в родственных связях. Для них аргумент: «Вас же лично не убивают»! является оправданием их агрессии и отменяет факт войны. Не убили – значит войны не было. Так думают они, – Игорь развивает мысль Жени.

– Еще они обижаются, что мы не звоним им, и не рассказываем, как у нас дела и жизнь в целом. Им кажется, что это мы должны созваниваться и делиться наболевшим. Тогда они, как старшие, смогут утешить нас, а заодно повоспитывать своим пониманием жизни. Они любят находиться в позиции «сверху», – подхватываю я.

В целом мне тяжело и сложно. Тяжело потерять связи с близкими, сложно не видеться с Павлом и невыносимо замереть и ждать свою судьбу в чужом для меня доме. Мне хочется вернуться в собственную квартиру, смотреть из окна тринадцатого этажа на милый сердцу проулок и наслаждаться зимой обычного года. Но все это уже невозможно.

Внезапно я отвлекаюсь от воспоминаний и смотрю на ребят. Они уже закончили тренировку с автоматами, перешли к обсуждению планов координации сил в маетке. Часть мужчин пошли закапывать коктейли вдоль дороги за пределами поселка. Постояв еще немного, я прошу Женю и Игоря возвращаться в дом. Может мне и хотелось побыть на улице, но больше я не могла выдерживать холод и раздражение по поводу имитации военной подготовки. С меня хватит. Я хочу в тепло.

 

 

ГЛАВА 7. ВИТАЛИНА

 

Дети ушли в свои комнаты спать, Лена работала за ноутбуком в столовой, Мила творила скульптуру в мастерской, Женя с Игорем и со Светой пошли на детскую площадку участвовать в военных сборах мужчин, а я сидела с Антоном в зале и пила капучино.

Антон разбирал почту на своем лептопе и молчал. Я наблюдала за ним. У Антона замечательные рубленные черты лица. Из-за этого его профиль выглядит очень мужественно. Честно говоря, я любуюсь Антоном, как античным героем. Если бы я могла создавать скульптуры, как Мила, то обязательно слепила бы бюст Антона в шлеме. В профиль он похож на древнего грека или римлянина. Когда Антон думает, то абсолютно сосредоточен. Мускулы его лица практически неподвижны, и жизнь в нем выдают только движения зрачков и переборы пальцев по клавиатуре. Иногда, правда, губы Антона приходят в движение и что-то беззвучно произносят. В такие моменты его лицо превращается из героического в детское, и мне смешно наблюдать эту метаморфозу. Моя рука невольно тянется к его носу, чтобы провести по нему или ткнуть в самый кончик, но я обрываю себя и сдерживаю. Для меня Антон непредсказуем. Относительно него возникает ощущение, что он может взорваться в любой момент. Поэтому я не рискую с ним фамильярничать.

Когда я отвлекаюсь от созерцания Антона, то смотрю в окно на пушистое одеяло снега, укрывшее сад. Я обнимаю кружку двумя руками, дую на горячее капучино, и пар от него попадает на стекло. Стекло в этом месте запотевает. Я пытаюсь нарисовать небольшой рисунок или написать какое-нибудь слово. Заканчиваю тем, что рисую сердечко. Уже много лет назад я полюбила состояние, когда кажется, что время остановилось. И я научилась жить так, как будто бы мне некуда спешить. В общем-то, так и есть. Но ситуации, чтобы со мной «никуда не спешили» еще семь взрослых и трое детей у меня впервые. Отдаленная схожесть с этим состоянием была, разве что, в больнице, куда я попала в двенадцать лет с резями в желудке. Тогда у меня начался гастродуоденит, и меня положили в детское отделение областной клиники. Болезнь случилась посреди учебного года и, фактически, меня выдернули из учебного процесса и поместили в меланхолический рай. В больнице абсолютно нечего было делать, и я с другими детьми из отделения садилась на подоконник и мечтала. Тогда тоже была зима.

От мыслей про Антона я переключилась на фигуру Игоря. По своему интеллектуальному складу Игорь нравится мне гораздо больше, чем Антон. Игорь похож на сумасшедшего ученого, который живет в своем мире и мало контактирует с реальностью. К слову сказать, он и есть ученый – профессор, доктор математических наук. Глядя на него, я физически ощущаю удовольствие, которое он испытывает в связи со своими умозаключениями. И мне нравится поддерживать его в этом. Я задаю ему вопросы, стараюсь глубже проникнуть в то, о чем он говорит, спорю с ним. И я вижу, что Игорю льстит мое внимание. Не подумайте, что он привлекает меня как мужчина. Он полноват, и его тело больше похоже на каплю. Антон в физическом смысле намного интереснее для меня. Но в Игоре чувствуется какая-то домашность, безопасность и уют. Своим характером он напоминает Санту, который спустился в Рождество по трубе, расположился и начал рассказывать истории. Еще он похож на добродушного и немного эгоистичного отца, который безмерно увлечен своим делом, чем вызывает интерес у своей большой семьи. К сожалению, обстоятельства сложились так, что своего отца я не видела. И не знаю, каким он мог бы быть в отцовской роли. Он сбежал от матери, когда она была еще беременна мной. Но если бы я могла выбирать, то выбрала бы именно такого папу, как Игорь. Увлеченного, ищущего, немного рассеянного и эгоцентричного. Да-да, мне нравится направленность Игоря на себя. Уж кто-кто, а он может позаботиться о своих интересах. И этим он как-бы приглашает других становиться самими собой.

Рядом с Игорем в моих мыслях всплывает фигура Наташи. Мне кажется, она делает его немного несчастным. Я не понимаю, чем именно. То ли так влияет на него ее усталость от жизни, то ли она разочарована в нем, но что-то его ранит. Я вижу грустинку в уголках его глаз. И мне хочется помочь ему, взять его за руки, пуститься с ним в пляс, в какую-нибудь допотопную кадриль и вернуть его к самому себе. И я хочу, чтобы он воспрянул, мотнул головой, поставил ногу на стул и громогласно вскричал:

– Друзья, мы едем в путешествие всей нашей жизни, – и сделал бы приглашающий широкий жест рукой.

И пусть после этих слов мы даже никуда бы не поехали, а бегали бы друг за другом по дому, я понимаю, что создала бы ему то сказочное настроение, в котором он, на мой взгляд, нуждается. Игорь-Игорь, меня привлекают умные мужчины. Вот уж, действительно, интеллект возбуждает. Но от эротических фантазий с Антоном я отказаться тоже не могу.

От таких приятных размышлений я перешла к мыслям, которые пыталась отогнать со вчерашней ночи. Связаны они были с Леной и тем, что случилось между нами в душе. Не уверена, смогу ли я кому-нибудь рассказать об этом. Контакт, взаимодействие, сексуальное насилие – не знаю, как это назвать, но оно застигло меня врасплох и дополнительным грузом легло на ту растерянность, которую я испытывала с момента начала войны. За вчерашним эпизодом всплыли очень давние события. Мне казалось, что они никогда уже не повторятся, и я не могла даже представить себе, что должно было произойти, чтобы я вновь допустила их в своей жизни. Со вчерашней ночи я начала чувствовать себя в доме крайне неуютно и беззащитно. И хотя я умела отмораживаться и делать вид, что ничего не случилось, но в душе моей все кипело. Эта была странная смесь негодования, протеста, беспомощности, возбуждения и желания. И, конечно, я никому ничего не могла высказать. Во-первых, я сама позволила этому случиться. Во-вторых, Лена вела себя абсолютно естественно и общалась со мной так, как ни в чем не бывало и как будто бы ничего не произошло. И, в-третьих, она ведь не знала, на какую мою травму легло все произошедшее. А травма эта была связана с моей матерью и тем, как она поступала со мной в детстве.

Начну с того, что мать мыла меня до девяти лет и прекратила это делать сразу после моих первых месячных. Зачем она так поступала, я не знаю. Я прекрасно могла мыться сама, была успешной ученицей, ответственной и примерной девочкой и уж точно не отставала в развитии.

Это был какой-то жуткий ритуал – каждодневная процедура, которая проходила по одному и тому же сценарию. Я раздевалась, становилась в ванну, ждала, когда мать включит душ и начнет меня мыть. Она делала все довольно грубо. Интенсивно мылила тело мочалкой и пальцами быстро проходила в тех местах, с которыми требовалось обходиться нежнее. Если я начинала мыться сама или пробовала помогать ей, то она прикрикивала на меня, чтобы я стояла ровно, не двигалась и не мешала ей. Мать только командовала:

– Подними руку. Опусти руку. Закрой глаза. Можешь открывать глаза. Дай правую ладонь. Теперь левую ладонь. Расставь ноги, – и выдавала прочие приказы.

Самое страшное в мытье меня был не способ, которым мать это делала и не то, что она начисто лишала меня самостоятельности, а то, что во время мытья мать отчитывала меня за те поступки, которые я совершила за день. Она называла это воспитанием. При этом мать никогда не повышала голос, говорила скорее монотонно, безо всякого интонирования, да так, как будто бы читала вечернюю молитву:

– Сколько раз тебе повторять, что важно здороваться с соседями. Почему я должна дергать тебя за руку, чтобы напомнить про это? На тебя опять нажаловалась учительница. Говорит, что ты не можешь сидеть спокойно за партой. Может мне привязывать тебя, а? Напомни, сколько раз я просила тебя, не бегать на перерывах, а повторять следующий урок? Ты же не бестолочь, правда? А почему тогда не можешь запомнить? Мультфильмы больше двадцати минут в день я не разрешаю смотреть, ты же это знаешь. Ты уже большая и сама можешь следить за временем. Или мне выкинуть телевизор? – мать произносила по кругу каждый день приблизительно одно и тоже.

И она не нуждалась в моих ответах. Наоборот, если я открывала рот, чтобы что-то возразить или прокомментировать, резко обрывала меня:

– Закрой рот, пена попадет, – и дергала за руку так, как будто это должно было помочь вернуть нижнюю челюсть на место.

Мать была очень авторитарной женщиной и влияла на меня вплоть до окончания школы. Потом я уехала в другой город и поступила там в институт. Возможно, ее воздействия продолжались бы и дальше, но произошел несчастный случай. В январе, когда на первом курсе я сдавала зимнюю сессию, мать сбил автомобиль прямо на пешеходном переходе. Я успела приехать только на сами похороны.

Смерть матери была большим горем для меня, но в то же время, я почувствовала освобождение от ее тирании. А тирания была ужасная. Мать всегда требовала, чтобы я советовалась с ней по любому поводу, выпытывала секреты, находила и читала мои дневники. Она была настолько бестактной, что допрашивала моих подруг с целью выведать у них мои тайны. Если ей это удавалось, то она наказывала меня физически. Что касается подруг, то, как правило, они переставали со мной общаться, так как не хотели повторно подвергаться допросам со стороны моей матери. Поэтому большую часть детства я росла в одиночестве.

Когда мать узнала от одной из одноклассниц, что я целовалась с мальчиком, то в начале отхлестала меня по лицу, а потом потащила к гинекологу. У врача она потребовала, чтобы он осмотрел меня на предмет девственности. И хотя со мной было все в порядке, но это не помешало матери начать обращаться ко мне:

– Эй, женщина!

На тот момент мне было всего пятнадцать лет.

Но самое ужасное случилось, когда я заканчивала одиннадцатый класс. Как сейчас помню, была весна, вторая половина дня пятницы, на дворе стояла теплая погода и уже поздно темнело. После школы я зашла к однокласснице по имени Инна за новым учебником по физике, который привез ей папа. К тому времени я перерешала всего Сканави и Рымкевича, а книга подруги была новая, и я мечтала порешать задачи из нее. Десятый и одиннадцатый классы были у меня с физико-математическим уклоном, и в нашем классном коллективе царил культ учебы. Я была одной из ярых его приверженок.

Но вернусь к подруге. У Инны был брат Виталик на два года старше. Я давно знала его и не обращала на него никакого внимания. Но вот то, что к Виталику заехал в гости его друг Вадим, я не ведала. Вадим был такого же возраста, как и брат Инны, и заканчивал второй курс университета в Харькове. Он прибыл на выходные к родителям и в воскресенье должен был уезжать. Но все это я выяснила позже, а раньше всего я… влюбилась в него. Это была любовь с первого взгляда, которой ничего не предшествовало и, казалось бы, ничего не могло помешать. В действительности же, все оказалось не так. Но об этом по порядку.

Я зашла к Инне в квартиру и остановилась в коридоре. Задерживаться я не собиралась, так как обычно мать ждала меня домой сразу после школы и сильно ругалась, если я приходила не вовремя с ее точки зрения. Пока Инна искала книжку в своей комнате, из кухни появились смеющиеся мальчики. Виталик еще продолжал смеяться, когда увидел меня, а второй парень сразу осекся. Он остановился как вкопанный и уставился на меня. Тоже произошло со мной. Мы смотрели друг на друга не отрываясь, пока мое лицо не залила краска, и я не отвернулась. Для того, чтобы взять себя в руки, мне понадобилось время.

Получив книгу, я отправилась домой и понятно, что Вадим вызвался проводить меня. Но пошли мы не в сторону дома, а в парк. Там мы гуляли, сидели на траве, ели мороженное, катались на колесе обозрения и много смеялись. Вадим рассказывал истории из своей студенческой жизни, посвятил меня в некоторые подробности своего детства и, через пару часов, даже водил за руку. Я была счастлива и совсем забыла о времени. Мне начало казаться, что мы сделались родными людьми и остались одни во всем нашем городе. Мы ходили по заброшенным аллеям парка и не замечали ни прохожих, ни наступления сумерек.

Когда опомнились, на часах было уже восемь. Так поздно со школы я не возвращалась, и мне нужно было поспешить. Я разволновалась, так как не знала, что подумает мама. Наверняка, она очень беспокоилась. Вадим проводил меня практически до самого дома, но во двор не зашел. Точнее, я не разрешила заходить ему, так как не хотела, чтобы нас заметили вместе. Мы договорились встретиться и погулять завтра.

Когда я открыла дверь в дом, то увидела в коридоре маму. Некоторое время она стояла с каменным лицом, молчала и не шевелилась. Я тоже не проронила ни слова, так как не знала, что сказать и как действовать. И тут произошло следующее: мать с размаху ударила меня по лицу. Но этого мало. Оказалось, что в руках у нее был длинный ключ от входной двери. И она рассекла мне кожу на щеке и на лбу. Собственно, ключ я не заметила, а почувствовала его в момент удара. Лицо мое залила кровь. Помню, что я закричала от боли. А когда взглянула на свои окровавленные руки, а после на себя в зеркало, то чуть не упала в обморок. Мать же развернулась и ушла в зал. Последнее, что она произнесла перед уходом в тот вечер, было:

– В следующий раз будешь приходить вовремя. Довела меня до белого каления! Я не могла себе места найти. Теперь неделю посидишь дома наказанной. Ты же не думаешь, что сможешь гулять на выходных с таким уродством на лице? – и толкнула меня к зеркалу, – Будешь сидеть дома, пока не заживет. Иначе, тебя начнут воспринимать, как уродину со шрамом.

Вид мой, действительно, был страшен. От верхней части скулы и до середины лба шла вздутая багровая царапина, из которой по всей длине капала кровь.

Естественно, я не рассказала маме про Вадима, а утром не пошла на свидание. Вместо этого я заливалась слезами у себя в комнате, проклинала мать и свою судьбу. Чувства обиды, одиночества и бессилия переполняли меня.

– Да если я и пойду, то как Вадим воспримет меня с этой раной на лице? И что я скажу ему? Если он узнает, какая у меня мать, то не захочет иметь со мной ничего общего, – я перебирала мысли в голове.

Разрывалась на части и плакала я почти до обеда. И продолжила бы делать это дальше, но в середине дня раздался звонок во входную дверь. Мать открыла как ни в чем не бывало и поздоровалась с кем-то. Я же плотнее прижала дверь в комнату, но не забыла при этом прильнуть к щели, чтобы услышать кто там пришел.

Оказалось, что на входе в квартиру стоял Вадим.

– Извините, пожалуйста, – начал он, – Вы, наверное, мама Виталины? Меня зовут Вадим. Мы договаривались с Виталиной встретиться сегодня в парке. Я прождал ее больше часа и не дождался. И решил зайти к Вам, узнать, все ли в порядке и ничего ли не случилось у Вас? Адрес мне подсказала одноклассница Виталины, Инна. Ничего страшного, что я заглянул? Это удобно?

– Конечно, ничего страшного, – дружелюбно воскликнула мать и необычайно сладким голосом обратилась из коридора ко мне, – Виталина, к тебе пришел Вадим. Ты хочешь выйти?

Меня бросило в такой жар, что одежда на мне моментально стала мокрой. Во-первых, я боялась показаться с кровавым рубцом на своем лице, а, во-вторых, в словах матери, я услышала какой-то жуткий подвох. Я прерывисто дышала и молчала, прислонившись к двери.

Мать повторила:

– Виталина, ты слышишь? К тебе пришел мальчик. Ответь, – и пошла в сторону моей комнаты.

Меня охватил такой ужас, что я непроизвольно выкрикнула:

– Нет!

– Видишь, нет, – мать спокойно повторила Вадиму мои слова, – она не хочет выйти. Наверное, устала. Заходи как-нибудь в другой раз. Мы будем рады тебя видеть.

И захлопнула за Вадимом дверь. Я опустилась на корточки и завыла. У меня возникло ощущение, что пропало все сразу: и моя любовь, и мой мир, и я сама. Плакала я до вечера, пока не закончились слезы. Мать же в моей комнате так и не появилась.

Наступило воскресенье, последний день, когда Вадим был в городе. Но я уже не могла пойти к нему. За ночь я осознала, что предала его и его любовь. У меня возникли жуткий стыд и ненависть к себе и к матери. Других чувств не осталось.

От первой любви я отходила несколько лет. Само собой, я встречалась с парнями и даже спала с ними, но ни к кому из них не испытывала сильных чувств. Я, как будто, запретила себе любить, так как не была уверена, что снова не предам и не подведу себя и чувства любимого человека.

От разочарования в себе меня излечил мой бывший муж. Он сумел доказать мне, что я могу любить и быть любима. По иронии судьбы, он же выбил почву из-под моих ног много позже, когда завел любовницу, а потом уехал с ней в Штаты.

Я очнулась от своих мыслей, взглянула на зимний сад, после посмотрела по сторонам и поняла, что задумалась настолько сильно, что не заметила, как Антон собрался и ушел. Мысленно усмехнулась. С тех пор, как исчез бывший муж, моя дочь Настя часто ругает меня за мою рассеянность.

– Похоже, что болезнь прогрессирует, – произнесла я шепотом и продолжила смотреть на падающий редкий снег.

Пушистые снежинки мягко ложились на подоконник с другой стороны окна и искрились на солнце.

– Интересно, сколько сейчас градусов мороза, – подумала я и снова погрузилась в мысли о вчерашнем.

В первый же день, как в дом приехала Лена с детьми, она напомнила мне мою мать. Не потому, что она как-то по-особенному авторитарно вела себя со своими детьми. Наоборот, Лена очень демократична и все им разрешает. Но ее твердость и даже жесткость вполне сопоставимы с характером моей матери. К тому же их роднит стремление доминировать над мужчинами, которые попадают в их поле зрения. Я помню, что моя мать могла поставить любого из них на место. Тоже я могу сказать и про Лену. И когда она, уверенная в себе, немного развязная и подвыпившая зашла в душ, бесцеремонно разделась и стала рядом со мной, я снова почувствовала себя маленькой девочкой. Беспомощной и не могущей возразить. Такой, которая только и может, что выполнять приказы и распоряжения:

– Подними руку. Закрой глаза. Расставь ноги, – у меня зазвучали в голове знакомые с детства фразы.

Я не могла сопротивляться и стояла как загипнотизированная. Но Лене и не пришлось ничего говорить. Я была хорошо обучена своей матерью и угадывала действия Лены наперед. Я сама пустила ее в потаенные уголки своего тела, опережая все ее движения на один шаг. И я целовалась с Леной. Это был мой первый опыт контакта с женщиной. И начался он с безропотного повиновения, а закончился жгучим и бессовестным желанием.

Сегодня мне было стыдно, и я подчеркнуто игнорировала Лену. Даже не смотрела на нее. Но Лена, в точности, как моя мать, вела себя самоуверенно и так, как будто бы между нами не было опыта касания тел, губ, рук и пальцев.

– Ну, Ок. Это даже интересно, – решила я и засобиралась в столовую, куда уже начинали сходиться обитатели дома для подготовки к ужину.

За окном смеркалось. Мартовские дни еще короткие, и уже в четыре часа наступают сумерки.

Перед моим выходом из зала я решила протереть влажной губкой подоконник, за которым мы сидели с Антоном, и тут мне пришла в голову импульсивная идея. Я набрала воздух в легкие и с силой подула на стекло. Оно запотело, а я нарисовала большое сердце.

 

 

8. НАТАША

 

За домом раздался громкий стук входной калитки.

– Ребята пришли с учений, – крикнула Лена из столовой, – идемте готовить ужин.

Я неспеша вышла с балкона, прикрыла за собой дверь и спустилась со второго этажа. Последние три дня я пристрастилась к курению, но старалась делать это втайне от других. Даже Антон не замечал этого, хотя он выходил на балкон по нескольку раз на день. Не то, чтобы я боялась замечаний или обсуждений, но мне не хотелось, чтобы мое курение проинтерпретировали как слабость или как то, что нервы у меня не в порядке. Впрочем, последнее было верным. Нервы у меня сдавали.

Больше всего меня бесила война и неотвратимость приближения линии фронта. Мужчины утверждали, что фронт уже несколько дней как замер в двадцати километрах от нас, в районе Ворзеля-Бучи-Ирпеня и не движется. Но когда я читала в Телеграм-каналах про семидесятикилометровые колонны вражеской техники, то переставала верить в то, что наша армия хоть что-то контролирует. И тогда у меня случались приступы паники, и мне хотелось бежать сломя голову. За последние десять лет – а именно столько времени я была замужем за Игорем, я научилась сдерживать свои эмоции. Мы уже давно выяснили, что по интенсивности переживаний я намного превосхожу своего мужа. И когда я отпускаю чувства на полную катушку, Игорь пугается и замыкается. Со стороны это выглядит так, как будто он отмораживается, но в душе он растерян и не знает, как реагировать. Чаще всего он просто продолжает выполнять то, что делал раньше, но его действия теряют осмысленность и начинают носить характер стереотипий.

Для себя я нашла определенный выход, который позволяет поддерживать относительную гармонию в нашей семье. Я выхожу на улицу и гуляю. Иногда мне нужен час интенсивной прогулки, чтобы успокоиться, но чаще хватает и десяти минут. Так произошло и сегодня утром, когда Игорь взбесил меня своей нерешительностью и зависимостью от мнения других. Я пошла в сад и простояла на морозе около получаса. А дело было в неспособности Игоря принять решение. На все мои предложения он дает одну и ту же реакцию:

– Надо посоветоваться с друзьями, – и как можно быстрее старается уйти от разговора или переключить тему.

Меня типает от такого его ответа. Сейчас не время совещаний. У каждого свой путь спасения. Если мы так и будем принимать коллективные решения, то никогда не выедем из дома, и, не дай Бог, попадем в оккупацию. А это последнее, чего я хочу и боюсь этого на самом деле.

Я пытаюсь давить на мужа и подталкиваю его к активным действиям, но, в то же время, понимаю, что он просто никуда не желает ехать. Ему нравятся разговоры, которые ведутся в доме, он обожает писать longread-ы в Фейсбуке, наши вечерние застолья выглядят привлекательными не только для него, но уже и для меня. И пока мы не доедим и не допьем здесь всё, муж никуда не отправится. Я слишком хорошо его знаю. Мы застряли в комфорте нашего маленького мирка и забыли о глобальной угрозе. Но те качества моего мужа, которые я была готова терпеть в мирной жизни, стали для меня непереносимыми в период войны.

Из всех обитателей дома самыми решительными являются Лена и Антон. Но даже на них нельзя положиться. Лена находится в противоположном лагере. Она из тех, кто, вопреки здравому смыслу, не хочет ехать и намерена тянуть до последнего. Более того, в один из вечеров она вообще предложила вступить в ТрО на углу. Как раз в то самое ТрО, куда они каждый день отвозят еду, и где из оружия нет ничего, кроме охотничьих карабинов. Да и сам блокпост кроме шин, засыпанных песком, и нескольких бетонных блоков ничем не укреплен.

– Тот еще «непреодолимый бастион» для второй армии мира! – думаю я, – Их разнесут за две минуты и не заметят. А они рассчитывают, что здесь, как на Майдане, кто-то с ними цацкаться будет.

Да и военные нам сказали, что соседние блокпосты имеют скорее сигнальный характер. Они призваны оповестить армию, которая дислоцируется во всех частях окружающего нас леса.

Но что случится с ребятами на блокпостах, когда появятся орки, боюсь даже подумать. Поэтому считаю предложения Лены по вступлению в ТрО безответственными.

– Это, вообще, нормальная мать двух детей? – злюсь я, – Если с ней что-то случится, кто ее дочерей спасать будет?

Что касается Антона, то он хоть и волевой, но тоже почему-то засел с нами в доме. И понять его я пока не могу. Уже несколько раз я пыталась вывести Антона на чистую воду, но он не колется. Не понимаю, что его здесь держит? Он явно другого поля ягода, и, если бы наша армия состояла из таких, как он, мы бы уже выиграли войну. Хотя… может и проиграли бы. Антон склонен взвесить все риски и договориться, если выгода больше ущерба. Нам явно не хватает таких в правительстве.

Еще одним раздражающим фактором в доме стала для меня Виталина. За время моего знакомства с ней я прошла путь смены отношения от безразличия до острой ненависти. И сейчас меня бесит в ней все. Ее умничанья, неуклюжие попытки поддерживать беседу, снобизм к остальным и интерес к моему Игорю. Не пойму, она что, хочет занять мое место? Может сказать ей, как она сильно заблуждается по поводу способностей моего мужа? Его мало, кто может выдержать, и мне пришлось потратить несколько лет прежде, чем я научилась принимать его таким, какой он есть.

Погруженная в свои мысли, я не заметила, как оказалась в столовой, и обнаружила себя возле разделочного стола, жующей бутерброд с гуакамоле.

– Вы знаете, что я сейчас прочитала на странице своей уже бывшей подруги из Симферополя? – рассказывала в этот момент Лена, – что у всех азовцев на теле есть многочисленные татуировки свастики, Гитлера в фас и в профиль и дьявола в полный рост на спине. И это, по ее мнению, доказывает, что все они нацики! Вы представляете себе? А откуда она взяла всю эту информацию, как вы думаете? Оказывается, она увидела это на ватном Телеграм-канале в интервью с якобы пленными азовцами. И ее не беспокоит, что это может быть фейк, постановочная съемка или люди на видео только выдают себя за азовцев. Или, допустим, если это, действительно, пленные, то им, элементарно, могут набить какие угодно татуировки и сказать, что «так и было». Но даже, если это правда, и среди плененных было найдено несколько человек с татуировками, то, о чем это говорит, кроме того, что у конкретных людей есть определенные виды татуировок? Тем не менее, моя знакомая делает глобальный вывод: оказывается, это свидетельствует о разгуле фашизма в Украине! И если бы, рашики не начали войну, то православное население нашей страны было бы вырезано сторонниками культа дьявола! В связи с этим я вспомнила нацистскую пропаганду против евреев. В ней тоже ссылались на секретные документы, согласно которым многие евреи имеют связи с дьяволом, перед Песахом убивают христианских младенцев и добавляют их кровь в мацу, а у части из иудеев имеются даже небольшие рога и копыта. И чтобы во весь этот бред легче было поверить образованным немцам, пропаганда приводила свидетельства очевидцев, показывала якобы документальные фотографии, анатомические атласы и зарисовки, датируемые еще XV веком. И немцы верили. И рашикам ничего не мешает верить. Более того, для них подобные доказательства являются необходимыми, так как спасают их оскотинившуюся совесть от угрызений.

– А я сразу говорил, что рашики работают по принципу проекции. Делают другим то, что хотят себе. Денацификация, демилитаризация и деимпериализация – это необходимые для них процедуры. Только они могут выдернуть крепостное сознание орков из глубины веков. Принцип исторической необходимости иначе и не работает. Либо у вас происходит эволюция общественного сознания, либо революция. Рашики готовят почву для революции, – Игорь начал вещать еще из коридора, даже не успев снять обувь.

– Я поддерживаю тебя, Игорь, – подала голос Виталина, выходя из зала, – Война – это и есть путь демилитаризации орков. В начале они потеряют армию, потом из их орбиты окончательно выйдут бывшие советские республики. Тогда они потеряют империю, и это, наконец, превратит в пыль их национальную идею о собственном величии. А все это присыплется сверху трухой из их бункерной крысы. Уверена, что с крысой они разберутся сами. Но до этого нам надо еще дожить.

– Что касается «удобных» теорий, позволяющих рашикам проглатывать нынешнюю реальность войны, то у них их масса. Рашисты, вообще, живут в постправде. Большое количество версий реальности размывает ее и выступает своеобразной анестезией. Рашикам подсунули спасительное: «пройдет время, и вы узнаете правду», и они тычут этим нам в лицо в надежде, что мы согласимся терпеть боль, отсрочим возмущение и негодование и подождем готовых объяснений с их пропагандистской кухни. В качестве заготовки они используют: «Это вам за Бандеру». Следуя этой логике, они бы могли начать наваливать немцам за Вильгельма II или Гитлера, французам – за Наполеона, японцам – за Того Хэйхатиро, монголам – за Чингис-Хана. Хотя, не удивлюсь, если в их нарциссически воспаленном коллективном мозге такие планы вынашиваются, – Игорь уже расположился за столом и поедал испеченные кем-то пирожки.

Я поинтересовалась по поводу военных сборов в маетке: кто там был, что говорили, хорошо ли защищен Киев и уточнила, располагает ли кто-то информацией о том, когда закончится война?

Ребята не восприняли всерьез мои вопросы, посмеялись, и только Женя заметил немного удрученно:

– Ты знаешь, в маетке практически все люди новые. Из тех, кто живет у нас постоянно, осталось семеро мужчин. Это из всех наших шестидесяти домов. Все остальные, кто был – это беженцы с восточных и северных регионов Украины, которых расселили жители в своих домах, а сами переместились на запад. Я видел этих беженцев в первый раз и не знаю, на сколько можно рассчитывать на них. Но самое печальное, – подвел итог Женя, – что из всех женщин, которые здесь жили, остались только жена Виталия Дмитриевича и вы здесь. Остальные уехали. И это меня настораживает. Дмитриевич говорит, что его жена тоже будет завтра уезжать. Он предупредил нас, что орки полезут по всем дорогам, где только смогут пройти. Поэтому наши готовятся к ожесточенным боям.

Я вздрогнула и напряглась.

– Похоже начинает происходить то, чего я больше всего боюсь, – подумала я, но вслух ничего не сказала. Только выразительно посмотрела на Игоря. Муж никак не отреагировал, продолжал есть пирожки и запивал их внезапно оказавшемся на столе вином.

– Вкусно, – громко заметил Игорь.

– А вы знаете, что я обнаружила по поводу гендерного дисбаланса в Киеве, когда вчера днем мы ездили туда с Женей и Милой, – снова встряла в разговор Виталина, – Мужчин в городе заметно больше. Это напомнило мне фильм Федерико Феллини «Город женщин». Безусловно, про Киев не скажешь, что это город мужчин. Там есть женщины. Но он сам стал более мужским, если вы понимаете, о чем я. Брутальный, заряженный, с большим количеством противотанковых ежей и бетонными блоками посреди дорог – Киев выглядит сурово и неприступно. Поменялся и сам характер города. Он стал твердым, подозрительным, лаконичным и закрытым. Город-блокпост, город-крепость, город-монолит. И практически все, кого я видела на улице, были вооружены. Я впечатлилась. Ощущение было такое, как будто я попала в очень достоверное и натуралистическое кино. Такое сильное чувство испытала, аж до жути. Женя с Милой зашли в магазин, а я остановилась на улице и поняла, что прямо здесь и сейчас творится история и можно почувствовать вечность. Что она рядом с нами, вокруг нас. Именно такая вечность, которая присуща космосу или древним городам. И, не поверите, я заплакала. Стояла на тротуаре и даже не вытирала слезы.

Когда начала вещать Виталина, я разозлилась. Не могу слушать ее напыщенные пассажи. Воротит физически. Но как только она заговорила про то, что жизнь стала киношной, и мы, мимо воли, превратились в актеров чужого фильма, у меня что-то екнуло. Это мои мысли и мои чувства, которые возникают на протяжении всей моей жизни.

В детстве, когда я была еще совсем маленькая, мне казалось, что мои родители – не родные мне. Родных украли какие-то злодеи, а вместо них прислали чужих дядю и тетю, которые снимают про меня фильм. В школе я всегда чувствовала себя посторонней самой себе. На все, что происходило в жизни, я смотрела как бы со стороны. Я разотождествлялась со своими чувствами, мыслями и самой собой. Мои переживания как будто бы принадлежали героине подросткового сериала, а я с интересом наблюдала за ними. Это, кстати, помогло мне пройти разочарования юношеского возраста, но создало репутацию девушки со странностями.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я решила попробовать жить на полную катушку. Я говорила себе помногу раз в день:

– Наташа, все, что происходит в твоей жизни, касается тебя напрямую. Это твоя жизнь. Живи ее смело и включенно. Разреши себе чувствовать все свои чувства и эмоции. Не бойся их. Они не опасны для тебя, и ты выдержишь их.

С этими аффирмациями я засыпала и просыпалась. И смогла преодолеть свою расщепленность, вступила в поток чувств, научилась жить с открытой душой и пылким сердцем. Но окружающие продолжали считать меня странной. Они избегали общения, за спиной смеялись и обсуждали меня. Среди тех, кто больше всего игнорировал меня, были, в основном, другие девушки. Парни, наоборот, любили проводить со мной время. И мне больше нравились мужские компании.

Я экспериментировала с чувствами, отношениями, сексом. У меня было много партнеров, а некоторых я объединяла в пары и даже в тройки. И мне плевать было на репутацию. Я шла туда, куда меня тянуло. Меня не останавливали ни моральные ограничения, ни пересуды, ни осуждение в чужих глазах. Я созидала свою жизнь теми способами, от которых мне было хорошо и которые я считала правильными в конкретные мгновения жизни. И была счастлива и полна надежд на будущее. Но… мои планы оборвала внезапная беременность. Это случилось абсолютно незапланированно от человека, которого я плохо знала, и которого решила поддержать в трудную для него минуту. Его оставила любимая девушка, и я хотела вернуть ему доверие к женщинам. Но, как говорится, что-то пошло не так.

Когда я узнала про беременность, то, не раздумывая, приняла решение оставить ребенка. Вопрос о том, надо ли сообщать партнеру, что он станет папой был для меня формальностью. Я всегда считала, что отцы в праве знать о планах матерей. Хотя мне и не нужна была поддержка с его стороны.

Отец ребенка, когда узнал о произошедшем, начал настаивать на том, чтобы мы были вместе. Он делал это настолько упорно, что я сдалась, и мы поженились. В тот период у меня опять возобновились диссоциации. Я как будто бы следила со стороны за отношениями двух людей, одним из которых была я. Из глубины психического убежища смотрела на секс между этими людьми, на каждодневные совместные завтраки и ужины, на прогулки, на излияния душ друг другу. Когда родилась дочка, я с интересом занялась изучением материнских чувств. Наблюдала со стороны, как молодая мать кормила крошку, пеленала и целовала ее, ходила с ней гулять, встречала по дороге домой мужа. При этом я испытывала исключительно научное любопытство. И не чувствовала никаких эмоций. В отличие от той меня, за которой я подсматривала. Та, другая часть меня, наоборот, отрывалась по полной: злилась, кричала, плакала, смеялась, проявляла нежность к девочке, негодовала на мужа, радовалась совместным успехам, предъявляла претензии, ласкала мужа, а потом и себя ночью, доводила обоих до оргазма, восхищалась успехами дочери, ненавидела дочь и мужа, отчаивалась, впадала в депрессию, обнадеживалась и прочее.

Через пятнадцать долгих лет мне надоело наблюдать за собой. И я развелась. Решение я приняла внезапно, буквально в один день. Вечером поставила мужа перед фактом, утром отвезла заявление на развод в суд, а в обед, когда мы с дочкой сидели в одном из уютных ресторанчиков в районе оперного театра, я сообщила ей, что мы с ее папой расстаемся. Дочка не изумилась и даже не расстроилась, а только обняла меня. Оказалось, что она была гораздо более зрелая и мудрая, чем я думала. Меня это удивило. Вторым неожиданным открытием стало то, что она захотела жить с папой и попросила меня об этом.

Выяснилось, что, проводя наблюдения за собой, я пропустила чувства и отношения близких. Но к тому времени, как я начала думать про это, мне было уже безразлично. Я заинтересовалась квантовой физикой, философией постмодерна, психоанализом, герменевтикой и встретила Игоря. Он разбирался во всем, что было мне интересно, и очаровал меня энциклопедическими познаниями. Вместо того, чтобы заниматься сексом или хотя бы спать обнявшись ночами, мы спорили с ним до утра. Я была счастлива и снова стала собой. Без расщеплений, диссоциаций и деперсонализаций.

Мое счастье длилось около семи лет. Пока не произошел один странный эпизод. К тому времени, моя дочка закончила школу, проучилась четыре года в университете и уехала по программе обмена студентами с последнего курса доучиваться в Оксфорд. А муж преуспел на математическом поприще, и его начали приглашать на конференции и конгрессы в страны Европы, Соединенные Штаты и Японию. Сферой интересов Игоря была спектральная теория операторных пучков, сокращенно СТОП – область математики, в которой я абсолютно не смыслила и не интересовалась, но название которой запомнила. Помог мне в этом мой муж. Когда он работал в кабинете, то вывешивал на двери специально изготовленную табличку с надписью «СТОП». Я знала, что в эти моменты беспокоить его не следует. Математика была единственной сферой, границы которой он защищал яростно даже от меня. И я уважала его за это.

Но вернусь к тому, про что я начала рассказывать. Был обычный весенний день, когда в Киеве становится уже тепло, а темнеет поздно. Утром я отвезла Игоря в Борисполь на самолет в Париж. Он летел на математический конгресс во Францию. После обеда я должна была встречать дочку из Лондона. Она прилетала погостить на две недели. В образовавшийся промежуток времени между проводами и встречей я решила посетить бассейн, поплавать и провести немного времени в СПА-салоне. Я люблю воду и в СПА могу проводить время часами. Так вот, когда я плавала, меня с невиданной ранее силой накрыло чувство киношности происходящего.

Париж, Лондон, муж-профессор, дочка – начинающий дизайнер одежды в Англии, и я, которая плавает посреди рабочего дня в бассейне с единственным занятием на день – проводить один самолет и встретить другой. В тот же момент в моем сознании все это перестало вязаться со мной подлинной, и я моментально расщепилась. Опять начала смотреть на себя со стороны, как на другую женщину, которая проживает странную праздную, а самое главное, не свою жизнь. И снова в глубине себя я перестала чувствовать чувства, попала во внутреннее состояние полного одиночества, из которого наблюдала за собой же. При этом я не переживала ничего из того, что чувствовала та другая я. И внутри себя я столкнулась с невыносимой пресностью собственной экзистенции, с невероятным отчуждением от себя самой же, с отчаянием и бессмысленностью жизни.

Первые полгода я думала, что это пройдет, как проходило раньше. Необходимо было только выдержать беспрецедентный разрыв между той частью меня, которая наблюдала, и другой частью, которая жила. Но потом началась пандемия Ковида. Карантинные ограничения привели к тому, что у второй моей части прекратилась активная жизнь. Мы с мужем сидели дома, никуда не ходили и ни с кем не общались. В моей жизни перестало происходить что-либо, и мне незачем стало следить.

Это похоже на то, как будто бы вы привыкли жить эмоциями из некоего сериала, который давно смотрите. Но при этом никаких собственных чувств не имеете. В какой-то момент действия сериала подменяют на абсолютно скучную сьемку, в которой нет ни сюжета, ни идеи, ни событий. Но вы вынуждены продолжать смотреть картину, так как ничего другого просто не показывают. У вас понемногу снижается интерес, нарастает апатия, а затем вспыхивает протест от происходящего и все начинает бесить. Так случилось и у меня. Непродолжительное время я еще могла выдерживать эту новую психическую реальность, но потом тревога выросла настолько, что у меня возникли панические атаки и развилось генерализованное тревожное расстройство. Я начала подумывать о самоубийстве. Женя порекомендовал мне одного хорошего психиатра, и после визита к нему, я начала принимать антидепрессанты.

Со временем мне стало лучше, но почувствовать себя собой, без зазора между наблюдающей частью и той, которая продолжала жить жизнь, я так и не смогла. В моей новой субъективной реальности меня начало накрывать ужасное переживание запертости в самой себе. Несмотря на все мои усилия, я не могу достать из себя ту часть, которая глубоко запрятана где-то в середине меня и показать ее миру. Хотя мне очень хочется дать другим возможность соприкоснуться с ней и узнать ее. От этой невозможности меня кроет отчаянием. Ведь та живущая в мире Я, которую все знают – это на самом деле не Я. Это роль, маска, актриса, за которой я наблюдаю также, как и все остальные мои знакомые. Но она не имеет ко мне никакого отношения. А та, кто спрятана внутри меня – это чистый взгляд бесформенной и невыразимой сущности, которая хочет быть узнана и признана, но вынуждена сидеть в клетке собственной психики. И я не могу ни достать ее, ни выразить, ни, тем более, стать ей. Я потеряла целостность и нахожусь в бесконечном разрыве с самой собой.

Война многократно усугубила это переживание. Психологически мне стало еще более сложно. Я как будто бы попала в фильм, в котором снимают другое кино про меня же. И из этого кинематографического коридора взаимных отражений нет выхода.

Мысленно я вернулась к словам Виталины. Они что-то зацепили и сдвинули во мне. И хотя душевно и психологически мне сейчас гораздо тяжелее, но я поняла, что не одна, и что другие тоже испытывают похожие состояния. Это осознание смягчило и частично нормализовало мою психическую реальность. Я почувствовала благодарность и посмотрела на Виталину другими глазами. Этот взгляд стал взглядом человека, который в постороннем субъекте вдруг обнаружил собственные черты и узнал свое отражение. И в этот момент возникли радость и переживание близости. Я поняла, что, в некотором смысле, Виталина вернула мне частичку того моего Я, которое нельзя выразить словами, но можно «схватить» целостными отношениями.

Между тем, в столовую пришла из мастерской Мила. Она была в пыльном рабочем фартуке, а руки ее были перепачканы глиной.

– Если вы подождете меня еще двадцать минут, то я могу приготовить мясо по-французски. Я уже все достала для этого блюда. Но в начале мне нужно навести порядок в мастерской, – проговорила она.

Присутствующие мгновенно согласились. Несмотря на большую компанию, желающих готовить у нас было не шибко много, поэтому каждый раз мы радовались, когда кто-то добровольно вызывался на роль повара.

Я еще раз подумала про Виталину, про нашу схожесть с ней, про мое раздражение на нее и про мое расщепление внутри самой себя. Потом посмотрела на мужа. И поняла его роль в своей судьбе. Игорь склеивает такие расщепления своей собственной личностью. Он добрый, но зацикленный на себе. Именно это помогает быть рядом с ним и оставаться незаметным для него. И тогда нагрузка недовольства собой падает и личность начинает заживать.

 

 

ГЛАВА 9. ЕВГЕНИЙ

 

Вот уже два дня я лелеял план, который решил осуществить сегодня вечером. Этот план возник в моей голове после того, как я написал пост в Фейсбуке. Текст поста получился нестандартным и несвойственным для меня, хотя и родился практически мгновенно, как я сел его писать. Случаи подобного рода у меня уже были. Но они не перестают удивлять и вызывают сомнение в подлинном авторстве текста. Казалось бы, думаешь об одном, подбираешь слова, а в результате рождается что-то абсолютно иное от того, о чем планировал писать первоначально. И оно не связано с исходным замыслом по идеям, содержанию и форме. Тогда невольно утверждаешься во взгляде на авторство, как на своего рода канал, через который приходят в наш мир идеи из ноосферы.

Но это лирика. Что касается поста, то он был посвящен специфике путинского мышления. До войны я и думать не мог, что буду разбирать особенности когнитивных схем человека, до которого мне нет дела и про которого я ничего не знаю. Но война многое изменила. В частности, вынудила думать про карлика и про его восприятие нас, украинцев. Не скажу, что мне это интересно или хочется делать. Скорее, мной движет чувство самосохранения и необходимость понять степень опасности, исходящую от крысеныша. С одной стороны, путин хочет подчинить, а, как максимум, уничтожить украинскую нацию. Это понятно. С другой стороны, его стремление обслуживает какая-то мотивация. И на сколько бы бредовой она не была, важно понять ее реперные точки. Как ни странно, это возможно сделать дистанционно. Достаточно проанализировать манихейские рассуждения российского тирана, которые в большом количестве транслируют подвластные ему СМИ. А после необходимо собрать информацию «до кучи» и систематизировать ее.

Я никогда не занимался этим специально, но, как выяснилось, подспудно собирал данные. В частности, в какой-то из пропагандистских статей наткнулся на то, что мышление бункерного карлика во многом символично и даже мистично. Именно из этой его части родились на свет Святая Корсунь и недавно установленный памятник крестителю Киевской Руси в Москве. Оттуда же вынырнули «бандеровцы и неонацисты в Украине». Из того же символичного мыслительного поля возник Аксенов, как аллюзия на автора «Острова Крым». Медведев был заменен Мишустиным только в связи с тем, что некие «знающие» люди убедили «стратега всех стратегов», что властитель россии всегда должен иметь в непосредственном подчинении человека с фамилией, отсылающей к главному тотему страны. По этому же принципу, несколько ранее, им был подобран у нас, в Украине Медвечук, как посредник между двумя странами. В другой статье утверждалось, что Пу выбирает даты, исходя из нумерологии. В частности, числовой код третьей мировой войны совпадает с двумя первыми мировыми войнами. Даже время начала вторжения он выбрал неслучайно.

 

Ровно в четыре часа,

Киев бомбили,

Нам объявили,

Что началася война.

 

Россия начала бомбить Украину ровно в четыре. Карлик старается соответствовать Гитлеру во всем, в чем у него получается.

Конечно, можно отмахнуться от всего этого, заявить, что мистическое мышление бункерного деда является выдумкой тех, кто подобострастно анализирует Пу.

Но война с нашей страной изобилует новыми, поражающими воображение деталями. Так Владимир напал на Владимира и борется с ним за право быть Владимиром Великим. И хотя названное право давно занято, а сама история не поворачивается вспять, тем не менее кремлевский пациент претендует на основные символы Киевской Руси. И в этой борьбе старое схлестнулось с молодым, уродливое с прекрасным, разрушения и убийства с восстановлением и жизнью в целом. Сама символика управления рашей из подземелья-бункера, находящегося на глубине 300 метров под подножием Уральских гор, в бывшей шахте по добыче малахита, указывает на борьбу мертвого с живым. Поступки путинской орды также вполне соответствуют приказам из подземелья. Орки уничтожают города вместе с населяющими их людьми, убивают все живое, до чего только могут дотянуться своим оружием.

То, о чем я сейчас говорю, относится к видимой части. Но есть еще один аспект мистической составляющей, которым я также проникся, когда собирал информацию о Пу и писал свой пост.

Как-то я задался вопросом, в связи с чем большая война началась не 3 года назад или раньше, например, сразу в 2014 году? Ведь у Украины на тот момент практически не было армии, отсутствовало современное вооружение, страна только начала восстанавливаться после аннексии Крыма и части Донбасса. И уж точно не была способна противостоять орчьей стае. Тогда почему «геополитический стратег» не начал войну в то время? Чего он ждал? Или Пу не видел мистического знака в войне с Петром, и ему нужен был Владимир?

В магии особенные события задаются пересечением пронумерованного и названного или соединением нумерологии и мистики в одной точке. В нынешней войне московский владимир борется с киевским. Но и это только явная часть. Меня поразило гораздо больше то, что в мистической битве, которая кроется за сценой основных сражений, сошлись четыре Владимира. Двое с нашей стороны, и двое с орчьей. Со стороны Украины к нашему президенту добавляется Владимир Великий. Он крестил Киевскую Русь. С их стороны, к карлику из подземелья, присоединяется мумия-мертвец, которая назначена Пу на роль создателя Украины. Это Владимир Ленин. И в сакральной части войны живой противостоит живому; мертвый – мертвому; разрушающий против созидающего; старый против молодого; архаичный и традиционный versus современный и новый.

Интересно, что «того, кто опять всех переиграл» не смутило, что Владимир Ленин расстреливал тех, кто крестил. Более того, похоже, что он поэтому и выбрал Ленина в качестве сакрального покровителя, и противопоставил его крестителю.

Безусловно, со стороны все эти рассуждения кажутся бредом. Если бы ни еще один нюанс. В спиритических, магических и мистических ритуалах проводник всегда сообщает, что магия идет рука об руку с геомантией. Одна из идей последней состоит в том, что малое влияет на большое, преобразует и трансформирует его путем изменения собственного местоположения в пространстве. Так, например, достаточно бросить кольцо в жерло горы Ородруин и сила Саурона закончится; после возвращения аленького цветочка на место, мир чудовища восстанавливается; достаточно приложить кристалл к особому камню, и приходят в движение ворота в волшебный мир и пр.

Как ни странно, путинское мышление включает геомантию как часть магической картины мира. Об этом сообщает никто иной, как его пресс-секретарь Песков. От него же мы узнаем фамилию геоманта и меры, которые приняты против этого человека. Песков косвенно подтверждает, что если поместить этого специального человека на Красную площадь, то власть Пу падет. Поэтому Пу препятствует попаданию «геоманта» в центр Москвы и применяет удивительные, для современного правителя, меры. Уже тот факт, что бункерный дед уделяет «геоманту» столько внимания на уровне своего пресс-секретаря, говорит о многом.

В этом месте еще более усиливается ощущение, что мы вступаем на зыбкую почву мегаломанического бреда. Более того, так и есть. Но грустная ирония в том, что эта безумная конструкция обслуживает мистическую парафрению Пу, а нам приходится иметь дело с ее последствиями в виде государственных указов и «крестовых» войн против «бандеровцев-сатанистов». В рамках парафрении бункерного крысеныша геомант является единственным человеком, который его может остановить и которого Пу боится по-настоящему. И через Пескова Пу озвучивает свой страх.

«Геомантом» путин назначает Габышева – якутского шамана, объявленного сумасшедшим и отправленного уже второй раз на принудительное лечение в психлечебницу. По легенде самого Габышева, стоит ему дойти до красной площади, как Пу умрет. И крысеныш ему верит и всячески тормозит продвижение шамана. Также Габышев сообщает, что собирается изгнать злого духа. Не буду даже гадать о том, кого или что имеет ввиду шаман под «злым духом», но замечу, что союз с мертвецом Лениным, который в виде оберега лежит под Кремлем, придает демонический характер любым правительственным решениям.

О странности происходящего говорит еще один момент. В магии запрещено убивать геоманта. Не потому, что это невозможно, а в силу того, что вся ткань сдерживаний тогда нарушается, и система перестанет быть равновесной. Важно только недопустить попадания геоманта в точку назначения. Поэтому Габышева, как только он начинает свой путь на Москву, сразу кладут в психиатрическую больницу. В общем-то помещают в то место, где должен пребывать сам Пу.

И еще более усиливается чувство, что мы стали заложниками бреда умалишенного. Возможно так. Даже не буду спорить. В фантазиях Пу «Коллективный Запад хочет поработить рашу»; «в Украине бесчинствуют геи-националисты и наркоманы-бандеровцы»; «азовцы – это сатанисты»; «в Европе – толерасты и родители номер один и два»; «страны, которые против раши, не самостоятельны, а находятся под ручным управлением США»; «если бы Россия не напала первой, то через несколько часов сама была бы атакована»; и –вишенка на торте – без него, самого Пу – нет Раши. И стоит его убрать, как Россия волшебным образом исчезнет. В этом месте мы снова сталкиваемся с геомантией в фантазиях карлика. Оказывается, что «геомантом» является не только шаман Габышев, но и сам Пу!

Если вы хотите понять сумасшедшего, думайте, как сумасшедший. Войдите в его бред, поживите в нем и найдите источники порождения смыслов. В общем, я рискнул. И сам на время тронулся умом. В тайне ото всех занялся абсолютно безумным делом – обеспечил магическую встречу пяти участников событий: четырех Владимиров и одного шамана.

Мы пришли со сборов в маетке в начале пятого. Обычно в это время у нас начинается подготовка к ужину. Дело это не быстрое, в столовой толчется много людей: кто-то пьет, кто-то разговаривает. В общем, помогают мало, из-за чего процесс приготовления пищи затягивается часа на два. Но с точки зрения тусовки это классное времяпрепровождение. Проходит все весело и непринужденно. Когда у меня нет работы и я не сижу в кабинете, то люблю принять участие в подобном движе. Но не сегодня. Нынешним вечером, как уже сказал в начале, я планирую реализовать собственный план.

Фактически сразу, как мы пришли с улицы, я пошел в кабинет и закрылся там. На диване уже лежало все необходимое для моей задачи. Нужные вещи и предметы я собирал в течение полутора дней. И прошу вас, пожалуйста, не смейтесь. В войну хорошо все, что помогает стабилизировать психику. Любой ритуал, магия или компульсивное действие. Я выбрал первое с элементами второго и третьего.

Так случилось, что в моем жизненном опыте были встречи с «настоящими» шаманами в джунглях Папуа-Новой Гвинеи, Мексики и Перу, я участвовал в ритуалах бушменов в пустыне Калахари и в специальных медитациях закрытого королевства Занскар на севере Индии. Во всех этих местах я оказывался потому, что всегда был склонен искать невидимое за видимым. Помню, что еще со школьных времен мне присуще было приоткрывать завесу реальности в тех местах, где ее, в принципе, можно было раскрыть. Не удивительно поэтому, что мой поиск обострился с момента начала войны. Этому поспособствовало и стойкое убеждение, что на большое можно повлиять малым, если вы только подберете правильный коннекторный принцип. В некотором смысле, «убеждение про влияние» делает адептом геомантии и меня. Скорее всего, именно оно подготовило почву для того действия, которое я опишу ниже.

В общем, в кабинете на диване я собрал распечатанные фотографии четырех Владимиров, две одинаковых фотографии бурятского шамана, четыре небольших деревянных бруска, один брусок подлиннее, короткую георгиевскую ленту (найти ее было сложнее всего, и мне пришлось разрезать дизайнерские подтяжки), желто-голубую ленту, один коктейль Молотова, молоток, долото, напильник, клей и канцелярские кнопки.

Я был подготовлен и полон решимости. На полу была проложена клеенка для того, чтобы ни одна мусоринка никуда не подевалась. Друзьям в столовой я крикнул, чтобы они не беспокоили меня, и включил песнопения монахов религии Бон. Дверь в кабинет закрыл на ключ. Посмотрел на диван, на пол, на рабочий стол, собрался с духом и начал делать магическую скульптуру.

На подготовку композиции мне понадобилось полтора часа. Из коротких брусков я выстругал подобие пяти человеческих тел. На два бруска с каждой из сторон наклеил по фотографии Владимиров и обмотал их, соответственно, желто-голубой и георгиевской лентами. На третий брусок с двух сторон были прикреплены фотографии монаха. Все это я установил в заранее подготовленный длинный брус. В нем были выдолблены специальные гнезда под меньшие бруски, и они встали туда достаточно плотно. Получилось что-то наподобие лодки с тремя мачтами: одной – нашей, другой – вражеской и третьей – геоманта. Мачта «Геомант» находилась посередине лодки и разделяла противоборствующие стороны.

Затем я принялся за последний брус. С помощью специального шила выцарапал на нем профиль Ильича и написал крупными буквами Ленин. Это был импровизированный гроб.

Возможно, со стороны мои действия выглядели абсолютно безумными, но у меня работа кипела. Я был воодушевлен.

Когда все было готово, я собрался, оделся и вышел на улицу. Ритуальные предметы, коктейль Молотова и спички взял с собой.

Первым делом я зашел в сарай за лопатой. Она также была нужна для последней части ритуала. В сарае я перепроверил еще раз, все ли на месте, убедился в наличие необходимого и пошел к костровой.

Когда-то, еще в начале нашего переезда в дом, мы обдумывали с дизайнером ландшафта, что необходимо разместить во дворе. Костровая была тем, чего мне хотелось безоговорочно. Но когда мы начали ее строить, то получился достаточно странный объект архитектуры. Он был составлен из стометровой по площади солярной перголы и круглой площадки в виде небольшого амфитеатра. В середине этой архитектурной композиции размещалась костровая чаша. К ней я и пришел.

Стрелки часов показывали начало седьмого. В это время на улице стояла абсолютная тьма. Фонари были выключены из-за светомаскировки, а небольшое освещение пробивалось только из-за двери столовой, закрытой изнутри тяжелыми шторами. Свет отражался от снега, который лежал в саду и немного рассеивал глубокую темноту возле кострища.

Руками я расчистил костровую чашу. Выгреб снег, достал из неё прошлогодние листья, иголки и немного пожухлой травы. Также смел небольшим веником, который я предусмотрительно захватил в сарае, весь снег с бетонной конструкции кострища. Чаша была готова к использованию.

Лодку с символическими мачтами я поставил внутрь чаши и облил ее жидкостью из коктейля Молотова. По неосторожности я плюхнул слишком много маслянистой вязкой жидкости, и она захватила с собой куски тряпки, которые плавали внутри бутылки. Ритуальный предмет сожжения заблестел в мерцающем свете снега.

Я поднес к одному из тряпичных кусков зажженную спичку. Огонь возник молниеносно и распространился по всей чаше. Эффект был гораздо больший, чем тот, на который я рассчитывал. Металлическая чаша пылала, светомаскировка была нарушена, во дворе заплясали тени от костра. Мгновение и все стало освещено. Несмотря на холод меня обуяло необычайное чувство восторга и правильности содеянного. Я смотрел на языки пламени, на небо с редкими звездами, медитировал и даже забыл про холод. Зима, да и в целом весь мир за пределами костровой, перестали существовать. На ум мне начали приходить странные заклинания, и я не стеснялся произносить их вслух. Несколько последних я приглушенно выкрикнул в темноту.

После того, как все выгорело, оставалось выполнить еще одну часть ритуала. Необходимо было «похоронить Ленина». На одной из клумб я нашел место, незанятое растениями. Взял лопату и начал копать мерзлый грунт. Земля поддавалась с трудом, но мне и не нужна была глубокая яма. Требуемый желоб я выкопал за десять минут. Положил туда «гроб Ленина» и закопал его той же землей. После утрамбовал грунт, почистил руки, занес инструмент в сарай и отправился домой. Температура -5 начинала чувствоваться. Ноги замерзли, руки окоченели. Снег под ботинками скрипел и еле заметно искрился.

Не успел я дойти до входа в дом, как высоко в небе раздался мощный взрыв. Там наверху, как казалось, прямо надо мной были прочерчены три огненных следа от ракет. Они выходили из одной точки и были похожи на отпечаток огненной вилки.

– Наверное, сработала ПВО, – подумал я и поспешил домой.

Мне не хотелось, чтобы обломки упали мне на голову.

Когда я открыл дверь в дом, повеяло теплом и в нос ударили разнообразные запахи кухни. Очки запотели. Из столовой доносились смех и голоса. Дети шумели в зале под звуки какого-то мультфильма. Я в очередной раз поймал себя на дереализации с происходящим. Казалось бы, за дверью нашего дома идет война, взрываются ракеты прямо над головой, а в доме царит мирная и спокойная жизнь.

– Боже, как я скучаю по обычным вечерам, когда нет угрозы жизни и свободе, – подумал я, – и как там наши солдаты и добровольцы из территориальной обороны? На улице такая холодина!

Я снял обувь, повесил куртку, одел домашние тапки и зашел в зал.

Со стороны можно было подумать, что люди собрались в столовой для празднования Нового года. До сих пор на камине стояла украшенная елка, на полках лежали гирлянды и большие новогодние шары. В центре стола шел пар от противня, на котором находилось какое-то горячее блюдо. Рядом стояли разнообразные салаты. Откупоренные бутылки вина и бокалы в руках дополнительно создавали ощущение праздника.

– Пир во время чумы, – невольно пришло на ум.

Игорь говорил что-то тоном проповедника и, казалось, что он возвышается над другими. Я прислушался.

– … Уверяю вас, сейчас на политической арене Украина заняла мировое лидерство. Наши солдаты и народ в целом омыли своей кровью западные ценности демократии, свободы, достоинства. Для многих европейцев эти слова уже давно были декларативными. Они забыли, как бывает, когда ценности нужно отстоять или за них заплатить жизнями. А мы делаем это в режиме реального времени. И эти ценности снова заблестели и стали притягательными для западного мира. Мы – ориентир для них и задали им новую планку в этическом, нравственном и гуманитарном смыслах. Поэтому они и помогают нам, и сопротивляются одновременно. Они боятся нового лидера в нашем лице и медленно, очень осторожно знакомятся с нами. Все эти честь, достоинство, свобода и несгибаемая воля – это сейчас про нас, а не про них. Украина заняла место форт-поста. Нас необходимо только усилить. И они равняются на нас, но и ревнуют, завидуют и конкурируют с нами. Мы делаем то, что не смогли сделать они. При этом у нас меньше ресурсов, сил и вооружения. Но больше духа, чем у них всех вместе взятых. И они решают две задачи: как дать нам оружие и как вернуть себе пальму первенства.

– Вот-вот, я говорю все время тоже самое, – Виталина поддержала Игоря, – такой взгляд позволяет мне верить в нашу Победу, где здравый смысл, жизнь, прекрасное и созидательное торжествуют над мертвым, агрессивным, разрушительным, жестоким и безобразным. Для меня это та победа добра над злом, которая по законам нашего мира всегда устанавливается.

– Ой! – внезапно Мила вскрикнула и, развернувшись к плите, схватила сковороду.

От сковороды шел дым и неприятный запах плавленого пластика. Пригорела кухонная лопатка, которую жена забыла вытащить. Похоже, что Мила задумалась или заслушалась разговорами.

В своем основании лопатка имела две прорези и прилипла к поверхности сковороды тремя своими основными частями. Отодрать ее от сковородки удалось с трудом. Я еле отмыл прилипший пластик, а когда достал сковороду из воды, то обнаружил тот же знак, что увидел в небе. Только это была уже не огненная вилка, а вилка прорисованная выгоревшим тефлоном.

– Оу, – воскликнул я, – скажите, на что это похоже?

Я обратился ко всем присутствующим.

– На тризуб, конечно, – произнесли друзья почти хором.

– Интересно, – подумал я и решил ждать третьего знака.

 

 

ГЛАВА 10. САША

 

На ужин мы ели картошку, а еще мама положила мне мясо. Не знаю, почему взрослые говорят, что это мясо по-французски. Мне показалось, что оно обычное. Наша мама все время готовит такое.

Я, Поля и Настя ели в зале, и я смотрела TikTok. Поля не любит, когда я смотрю телефон за едой. Поэтому я села в угол и надела наушники. В последнее время Поля часто ругается на меня и ссорится с Настей. Мне кажется, что они все время борются. Поля привыкла быть главной, а Настя старше ее и командует. Конечно, я люблю Полю, но Настя мне тоже нравится. Мы смотрим с ней ее любимые мультфильмы. А еще она рассказывает мне про свой класс, а я ей – про свою школу.

Сегодня днем, когда взрослые уходили, мы рисовали на ватмане. Его дал нам Женя и принес краски, маркеры и карандаши. На своей части ватмана я нарисовала большой яркий взрыв и уничтожила им картины Поли и Насти. Они хотели защитить от меня свои рисунки и не пускали на свои части бумаги. Но я все равно победила. Мы толкались и много смеялись.

Вообще, в доме мне нравится. Здесь весело. А еще хорошо то, что нас никто не заставляет рано ложиться спать. Мы играем в игры, смотрим фильмы до двенадцати ночи или даже до часу. А спать идем вместе со взрослыми.

Все время я провожу с Полей и Настей, но иногда хожу к Миле в мастерскую. Мила – нежная. Она очень аккуратно делает свои скульптуры и бережно к ним относится. Несколько раз я хотела ей помочь, но она не разрешила мне. Мила дала мне кусок глины и сказала, чтобы я слепила что-нибудь свое, а она мне поможет. Я слепила зайца и котика, но они получились какие-то толстые, и я их смяла. Хотя Мила говорила, что они вышли милыми. И даже показывала мне скульптуры каких-то толстых людей. Говорила, что их сделал знаменитый скульптор, и что они стоят по всему миру. Но я хотела сделать худых зверей. Поэтому мне не понравились мои скульптуры, и я уничтожила их.

Еще я хожу в кабинет к Жене. Наверное, я единственная, кого он пускает к себе. Ну, кроме Милы, конечно. Хотя я не всегда могу прийти к нему. Иногда он закрывается и работает. Как сегодня, например.

Женя рассказывает мне сказки. Он умеет придумывать их почти, как папа, только сказки у него получаются какими-то странными.

Обычно он спрашивает меня:

– Назови три животных, человека или предмета.

– Собачка, говорящая лужа и лживый утенок, – говорю я.

– Хорошо, – отвечает он, – сказка так и будет называться: История про Собачку, Говорящую Лужу и Лживого Утенка.

Некоторое время он думает. Потом продолжает.

–  Так вот. Как-то раз бежала Собачка по белому свету. «Я – собачка», – кричала она. «Я могу лаять и кусаться. Смотрите, какие у меня зубы», – и она рычала. «Смотрите, какие у меня лапы», – и Собачка подпрыгивала. И так она долго бегала по миру и искала с кем бы ей начать дружить. А один раз, когда она куда-то спешила, пошел дождь. Собачка спряталась под дерево и долго-долго сидела и ждала, когда дождь закончится. Потом дождь прекратился, вышло солнышко, мокрая земля просохла, и Собачка вышла из своего убежища. Она решила побежать дальше, но вдруг увидела большую лужу. «А ты чего не просохла?» – спросила собачка. «Потому что я необычная лужа», – ответила Лужа: «А говорящая!». «А разве так бывает?» – удивилась Собачка. «Конечно, бывает! Все на свете бывает», – сказала Лужа. «А ты кто?» – Говорящая Лужа спросила собачку. «Я – собачка», – ответила Собачка. «Вот подойди сюда, я посмотрю на тебя», – позвала Лужа. Собачка приблизилась и заглянула в лужу. «Как ты смеешь!», – воскликнула Лужа: «Какая же ты собачка! Ты же утенок! Причем лживый!». Собачка смотрела в лужу и не могла поверить своим глазам. В отражении, действительно, был утенок. «Но как же так, у меня ведь есть зубы», – и Лживый Утенок раскрыл клюв. «И есть ноги» – и он помахал крыльями. Утенок расстроился и пошел прочь от лужи и встретил таких же утят, как и он сам. И остался с ними играть. И он перестал быть собачкой, зато и перестал быть лживым. А стал просто утенком. И приобрел друзей.

Честно говоря, я не поняла эту сказку.

– Так, а кто это был на самом деле? – спросила я озадаченно, – Собачка или утенок? Ведь лужа могла быть волшебной и, например, могла превратить собачку в утенка.

– Может быть и так, – ответил Женя, – Откуда мне знать? В сказке об этом ничего не говорится.

А иногда Женя сочиняет совсем какие-то глупости.

– Как-то раз шла по лесу Красная шапочка, – он начинает рассказывать сказку, – А на встречу ей серый волк. «Серый волк, серый волк», – говорит Красная шапочка: «Подойди ко мне. Я тебя съем».

– Не может она его съесть, – протестую я, – это же девочка!

– Почему же не может? – возражает Женя, – девочка может съесть все, что угодно. Ты же сама вчера за ужином это говорила.

И смеется.

В общем сказки у него выходят какие-то глупые. Хотя мне нравится его слушать.

Папа придумывает и рассказывает нам нормальные сказки. Сейчас его нет, но я не сильно скучаю по нему. Я больше поддерживаю маму. А Поля, наоборот, все время защищает папу. И говорит мне, что мы должны оберегать его. Но я так не считаю.

Когда мама с папой ссорились, я хотела, чтобы они разошлись и не портили друг другу настроение. А потом я обнаружила в себе волшебную силу. Это случилось прямо перед разводом родителей. Один раз они поссорились и долго не разговаривали. А я сидела в своей комнате, зажмурилась и тихонько говорила:

– Хочу, чтобы мама с папой разошлись. Хочу, чтобы они разошлись, – и так произносила много-много раз.

А на следующий день родители сказали нам, что будут разводиться.

В следующий раз свое волшебство я испытала на деде, которого никогда не видела. Тогда мне было уже шесть лет, и сил у меня было больше.

Один раз мама поговорила с моим дедушкой, своим папой по телефону. А потом она бросила трубку и долго плакала. Я никогда не видела своего деда, но очень разозлилась на него. Зачем он обижает мою маму? И вот когда мама плакала, я снова ушла к себе, села там, закрыла глаза и начала просить:

– Хочу, чтобы мой дед умер. Сильно хочу, чтобы дед умер, – я говорила это снова и снова.

И, не поверите, дед умер на следующий день, а мама собралась и поехала к нему на похороны. Тогда я очень испугалась. Я поняла, что нужно быть осторожной со своими желаниями. И теперь я боюсь злиться на кого бы то ни было. Я запретила себе злиться. Если я на кого-то сержусь, то я прячусь ото всех и долго-долго мотаю головой, пока она не заболит. Тогда я забываю о своей злости, и просто могу полежать сама или порисовать. Но долго сердиться мне нельзя. Я переживаю, что от моей злости снова кто-то умрет.

А еще я люблю секретничать. В доме у меня получается делиться секретами только с Милой. Милина мастерская стоит отдельно во дворе, и нас никто не может подслушать. Для того, чтобы начать секретничать, мне нужно дождаться, когда от Милы уйдет Настя. А Настя часто сидит у Милы. Иногда мне даже приходится ее выманивать. И я говорю, например:

– Настя, тебя зовет мама. Она хочет, чтобы ты ей помогла, – и машу рукой в сторону второго этажа дома.

Настя удивляется, но уходит, а я остаюсь с Милой.

– Я хочу с тобой посекретничать, – говорю я ей, – тебе кто в доме больше всех не нравится?

– Ну, не знаю, – отвечает Мила, – мне все нравятся. Это же наши друзья! Иногда мне может не нравится их поведение. Когда они оставляют немытую посуду за собой в столовой на ночь или когда ссорятся из-за отъезда. Они же каждый день не могут решить, когда нам ехать.

– А мне не нравится Антон, – говорю я Миле, – мне кажется, что он злой. Он сидит с нами в зале, но никогда не хочет поиграть, и говорит мне, чтобы я не мешала. А еще он все время молчит. И разговаривает только со Светой или мамой Насти. Похоже, что они влюбились в него, а он крутит ими, как хочет. Он общается с каждой из них. И я думаю, что они из-за этого не любят одна другую.

– Правда? – спрашивает Мила, – а как ты это поняла?

– Я заметила, что Вита и Света никогда не смотрят друг на друга. И когда начинает говорить Вита, то Света часто встает и уходит из столовой. А еще они никогда не разговаривают одна с другой, – отвечаю Миле.

– Ого, какая ты наблюдательная! Умница! Когда вырастешь, ты можешь быть психологом, – Мила говорит мне и продолжает лепить скульптуру.

– А знаешь, что я заметила еще? – я понижаю голос, – что Наташа не любит маму Насти и специально дружит со Светой. У нас так девочки в классе делают. Они объединяются в группы против какой-то одной девочки. И ненавидят ее все вместе. Это называется: «дружить против кого-то». А еще мне кажется, что Наташа со Светой похожи. Они обе хотят побыстрее уехать и не верят в нашу армию.

Я показываю Миле, чтобы она молчала и прикладываю указательный палец к губам. Потом озираюсь по сторонам. Мила уже перестает лепить и смотрит на меня удивленно.

– В тебе, определенно, есть задатки психолога, – произносит она.

– Я не хочу быть психологом, – говорю ей, – я хочу быть сыщиком!

– Ну, это почти одно и то же, – улыбается в ответ Мила.

– А скажи мне, – продолжаю я уже нормальным тоном, – из-за чего на нас напал путин?

– Ну, во-первых, он хочет захватить власть в нашей стране и подчинить нас. А, во-вторых, путину не нравится, что мы живем хорошо. В последнее время, уровень жизни у нас стал лучше, чем в России. И путин начал считать, что мы подаем россиянам дурной пример. У нас честные выборы, демократия, безвизовые поездки в Европу и в другие страны, люди у нас влияют на правительство, и у нас очень высокий уровень свободы. А в России всего этого нет. И путину важно сделать так, чтобы этого и у нас не было. Потому что в России все это обеспечить он не готов. Поэтому он объявил нас нацистами и бандеровцами. С помощью телевизора и лживых новостей настроил против нас россиян, и пришел убивать и разрушать нашу страну, – Мила говорила мне все это и уже вернулась к работе над скульптурой.

– Но зачем ему это? Что его не устраивает? – возмутилась я.

– Вопрос здесь не в том, что путина не устраивает, а в том, почему обычные россияне считают, что вторгаться в чужую страну с убийствами и разрушениями – это допустимая государственная политика. У многих из нас родственники в России. Но эти родственники перестали слушать нас и нам верить. И, к сожалению, донести до них правду пока не получается. Они отказались от нас и закрылись в собственных комфортных информационных пузырях. И это большая проблема, – печально замечает Мила.

Вопрос: «Почему на нас напали» я задавала многим взрослым. И никто из них не мог ответить на него понятно. Они путаются и говорят сложными словами. Мне кажется, что взрослые сами не понимают, что произошло. Вот если бы они спросили у меня, то я бы сказала:

– Просто путин – плохой человек. И как все плохие, он хочет убивать хороших. Потому что у плохих всегда ненависть к хорошим. Хорошие раздражают их. А россиянцы его поддерживают, потому что он их правитель. Они его выбрали. А значит он и есть они, – я так это понимаю.

После того, как мы съели ужин и попили чай, то взяли «Имаджинариум» и начали в него играть. Вообще-то, для «Имаджинариума» нужно много людей, но Женя научил нас, как играть в него втроем. Мы выкладываем по две карты, и в игре получается шесть карт. Иногда мне хочется научиться заглядывать в карты Поли и Насти. Но, вообще-то, мне это ни к чему. Я и так выигрываю у них.

Когда мы сыграли в игру несколько раз, из столовой начал доносится смех и голоса взрослых зазвучали заметно громче. Мы поняли, что они уже выпили и сейчас опять начнут обсуждать, когда нам всем нужно будет уезжать. Они так делают каждый вечер. Даже мы уже выучили все их аргументы «за» и «против». Хотя я поддерживаю свою маму и не хочу никуда ехать.

В это время мама позвала зачем-то Полю. А мы осталась сидеть с Настей вдвоем. Настя показала фотографию мальчика, который ей нравится. На вид, обычный мальчик, но я сказала Насте, что он симпатичный, и она улыбнулась. Мне понравилось, что я сделала Насте приятное.

Неожиданно у Поли запиликал телефон, который она оставила на полу, рядом с местом, где сидела. На экране высветилось сообщение от папы: «Не спишь»? Сообщение пришло в WattsApp и висело на экране.

– Не сплю, – я написала в ответ ему и отложила телефон.

– Кто это? – спросила Настя, удивившись из-за того, что я взяла телефон Поли.

– Это папа пишет. Спрашивает, не спим ли мы. Я ответила, что не спим. Он сейчас в Житомире у нашей бабушки – своей мамы. Поехал туда пересидеть войну. Мы его уже десять дней не видели. Или даже одиннадцать, – ответила я и вздохнула.

– А мой папа, вообще, в Америке. Хочет, чтобы я приехала туда. Но мама не поедет, а одна без нее я не могу, – Настя немного поджала губы и вид у нее получился обиженный и задумчивый одновременно.

Мы еще немного поговорили, потом помолчали, а затем покричали Полю.

– Поля, ты идешь играть или нет?

– Сейчас! – отозвалась она.

Немного погодя Поля забежала к нам в зал и тихонько сказала:

– Мне еще нужно зайти в туалет. Подождите немного, – и снова скрылась.

Я включила TikTok и начала смотреть ролики. Недавно я подписалась на одну девочку, которая снимает свою жизнь. Она показывает все-все, что у нее происходит: как она проснулась; как почистила зубы; как вышла на балкон, посмотреть на город сверху; как завтракает, ходит по улицам, делает покупки в магазине. Девочке этой тринадцать лет и живет она в Лос-Анжелесе. Мне интересно за ней наблюдать.

Неожиданно зазвонил телефон Поли. На экране было видно, что это звонок от папы. Вообще-то, Поля не разрешает трогать свой телефон. Но это же папа звонит! Он же наш, а не только ее. И я ответила.

Папа сидел в полумраке. Лицо и плечи его были освещены экраном телефона. Он был в каске и, как будто бы, в бронежилете. Папа был сильно небрит и выглядел очень уставшим. А еще он очень похудел. На заднем фоне сидела какая-то группа солдат. Некоторые из них были с автоматами. Папа смотрел на меня удивленно и ничего не говорил. Я испугалась.

– Папа, ты где? – спросила я шепотом, – на Житомир напали, что ли? А где бабушка? Это сзади тебя орки сидят? И почему ты в каске?

Папа молчал, а потом спросил резко:

– Саша, где Поля? – голос папы был хриплым, – и почему ты берешь ее телефон? Ты разве не знаешь, что нельзя брать чужие вещи?

– Поля в туалете, – я начала оправдываться, – я подумала, что если ты звонишь, то мне можно ответить. Ты же мой папа?!

Папа опять замолчал. Как будто бы задумался.

– А где мама? – продолжил он.

– В столовой. Она со всеми там сидит. Они там общаются. Решают, когда нам ехать, – я смотрела на людей сзади него. Они были перепачканные, но я слышала, как они шутят и смеются.

– У меня все хорошо, – папа стал говорить быстрее, – помнишь моего друга по университету – дядю Витю. Он сейчас на фронте, и я приехал отдать ему передачу от его жены. Сегодня вечером приехал, а завтра утром уеду обратно. Сейчас же ночью комендантский час, и я просто не смог поехать сразу домой. Поэтому остался здесь. Это все наши военные сзади меня. Я посплю здесь, а завтра утром уже буду у бабушки. Ты маме не говори, что я на ночь остался ночевать в армейской части. Чтобы она не переживала. Скажи, что поговорила со мной, и что я был дома у бабушки. Как и обещал вам. Я люблю тебя. А сейчас я положу трубку, а ты скажи, пожалуйста, Поле, чтобы она позвонила мне. Мне нужно кое о чем пообщаться с ней.

Папа говорил все более уверенно. Тоже самое я наблюдала за ним, когда он придумывал мне сказки. В начале он молчал, думал, а когда собирался с мыслями, то продолжал рассказывать сказку уже спокойно, как будто бы она была написана, и он читал ее. Когда он опять не знал, как развить ход истории, то снова задумывался, пока не придумывал сюжет дальше. Потом опять продолжал уверенно, как будто бы знал наверняка, чем сказка должна закончиться. У Жени точно также происходит. Мне кажется, что в этом они одинаковы.

И тут я все поняла. Папа не поехал к бабушке, как нам рассказывал в первые дни войны, а с самого начала пошел воевать на фронт. А историю с Житомиром он придумал для нас, чтобы мы не нервничали.

Я смотрела на папу и ничего не говорила. Только чувствовала, что по моим щекам текут слезы.

Когда пришла Поля, увидела, что я общаюсь с папой, она выхватила телефон у меня из рук и, мне показалась, что она хочет крикнуть или ударить меня. Но когда она взглянула на меня, то ничего не сделала. Она замерла и продолжала смотреть. И у нее по щекам тоже потекли слезы. Я не знала, почему она плачет. Поля села ко мне и крепко прижала. И я почувствовала, что мое лицо все мокрое. И что у меня открыт рот в беззвучном крике. Я уткнулась в нее и только тогда смогла закричать. Прямо в одежду и в Полю. А она прижимала меня все сильнее и сильнее.

 

 

ГЛАВА 11. МИЛА

 

Я не люблю покер, хотя мы играем в него практически каждый вечер. Для себя я выработала стратегию «играть в нападении»: делаю ставки по максимуму, атакую, хожу all in, проигрываю. Это мой способ поддержать друзей за их вечерними развлечениями. А после нескольких кругов, выхожу из игры. В процессе я успеваю читать новости в Телеграм-каналах. Особо важные, трагичные или обнадеживающие зачитываю вслух. Сейчас такой шквал информации, что ее невозможно отследить физически. Иначе придется сидеть в телефоне все время. За те несколько часов, которые я не заглядывала в Телеграм, новостей накопилось по 200-300 сообщений в каждом из семи пабликов, на которые я подписана. И теперь мне предстоит час-полтора непрерывного скроллинга. Но и не читать новости у меня не получается. Я боюсь упустить ключевое, что может переломить ход войны. А еще я переживаю, что не замечу сигналы в пользу того, что нужно садиться по машинам и уезжать как можно дальше на запад. Но больше всего я жду новости о том, что НАТО закроет небо над нами. Ребята не верят в такую возможность, но я надеюсь на нее. Наши города расстреливают ракетами и бомбят безнаказанно. И это ужасно. И нам нечего противопоставить армии орков. Это абсолютно неравный бой со страной, весь образ жизни которой сводился к накоплению и гонке вооружений, тренировке своей армии и нападении на соседние страны. В отличие от них, мы жили спокойной жизнью. По крайней мере, до 2014 года. А их мир был сдвинут в сторону войны. Война и была их миром, построенном на культе победы, почитании вооружений и гордости за обладание ядерным оружием.

Теперь орки вторглись к нам, чтобы расширить свой военный блок за счет нашей страны. Им так хочется противостоять НАТО, что они готовы уничтожить нас всех, лишь бы превратить нашу территорию в дополнительную буферную зону.

Шансов победить орков самостоятельно у нас практически нет. Одним геройством и духом эту войну не выиграешь. Нам нужно тяжелое вооружение, ПВО, самолеты и ударные вертолеты. Мы нуждаемся в экономической помощи и в политической защите со стороны других стран.

По иронии судьбы, теперь и эти страны нуждаются в нас. Мы отстаиваем их суверенитет и независимость, как свои собственные, и стали тем бастионом, который защищает Европу от дальнейшего вторжения. Если падет наша страна, то европейские страны окажутся следующими в очереди. Милитаристическая машина раши не может остановиться сама по себе. Маховик ненависти запущен на полную, Россия встала на рельсы войны, но раша и нуждается в ней, чтобы страну не разнесло изнутри. Война – единственная возможность орков сбросить пар агрессии и ненависти, который они накопили за несколько лет пропаганды вооруженного столкновения. Пу пока еще ищет официальные причины для атаки на Европу, а для нашей страны повод был выдуман им восемь лет назад.

В нашей дружеской компании я, преимущественно, молчу. Не потому, что мне нечего сказать. У меня много мыслей и чувств, которые переполняют меня. Но уже давно я научилась выражать свои мысли и себя саму с помощью скульптуры.

Про архитектуру говорят, что это застывшая музыка. А я думаю про скульптуру, как про замершие образы души, которые выражают больше, чем слова. С помощью скульптуры можно мыслить, развивать себя и других. Скульптура расширяет понимание мира, раздвигает его рамки и позволяет формировать такие мыслеформы, которые работают одновременно во всех сферах человеческой психики. Мои скульптуры – это части моей души, в которых помещены глубокие переживания. Зачастую, они отражают больше, чем я намеревалась сказать или показать.

Когда я впервые занялась скульптурой, то делала простые формы. Мне нравилась их геометрия, и она вдохновляла меня на поиск малого в большом, и простых линий в сложных объектах. В семнадцать лет я поступила в Академию искусств во Львове, проучилась там четыре года, а на последнем курсе уехала по обмену во Флоренцию. Там я закончила с отличием Школу современной скульптуры. А когда вернулась с готовой дипломной работой в академию, то мне пошли на встречу и дали возможность защитить ее. Несмотря на годичное отсутствие и большую академическую разницу, я успела сдать все предметы и получила красный диплом.

Внешняя легкость моего пути контрастировала с внутренними проблемами в семье. Моя мама всегда была очень авторитарна и считала, что должна воспитывать меня в жестких ограничениях, чтобы «ни дай Бог, не разбаловать». Папа, наоборот, был мягким и любящим. И эти его качества не давали ему шансов защитить меня от мамы. Папа всегда чтил субботу и вечер пятницы проводил в синагоге. По субботам я часто гуляла с ним по центру города, проводила время в кафе, ходила вместе с ним и его друзьями в философский клуб, который работал в подвале одного из монастырей.

Папа занимался небольшим бизнесом – завозил из Польши строительные материалы и продавал их во Львове и Львовской области. В основном он проводил время на работе, а моим воспитанием занималась мама. Именно она водила меня на музыку, на живопись и танцы. И требовала соблюдения того жесткого распорядка дня, который сама придумала для меня. Каждый мой день был похож один на другой. Я вставала в 6.30 утра, ложилась в 23.00, а в течение дня график был расписан практически поминутно: школа, музыкальный класс, школа живописи, танцы. Времени на друзей и подруг в моем расписании предусмотрено не было. И только в субботу я отдыхала. Но опять же, мне запрещено было гулять самой, и субботу я проводила за изучением священных текстов Талмуда, Торы или походов с папой.

Жили мы практически в самом центре города. Там же находились школа и все мои внеклассные занятия, которые я посещала. Но это не мешало маме всюду возить меня на машине. Она делала это до десятого класса. Мои аргументы о том, что я уже взрослая и могу пройти десять минут по центру города самостоятельно, в расчет не принимались.

С самого раннего детства мама навесила на меня великое множество моральных обязательств. Она считала, что я должна учиться всегда на отлично, выигрывать все музыкальные конкурсы, регулярно попадать на выставки художественных работ, быть лучшей и самой прилежной ученицей в школе. Мать с привычной легкостью могла отругать меня за случайно полученную низкую оценку, за ошибку в исполнении музыкальной композиции на концерте или за замечание, которое походя делала мне моя классная руководительница. В своей ругани мама переходила все разумные пределы.

– Всю свою жизнь я занимаюсь только тобой. Тебе этого мало? Отец работает, чтобы обеспечить нас, и чтобы ты имела все лучшее. Неужели тебе трудно хорошо учиться? Или тебе кажется, что от тебя требуют невозможного? Сколько раз я говорила тебе: больше репетируй. Выучи, в конце концов, наизусть произведение. Если тебе дал Бог способности, то ты не можешь выкинуть их в мусорное ведро. Или тебе плевать на свою и нашу репутацию? Столько, сколько мы с отцом вкладываем в тебя, в других детей не вкладывают! Не обесценивай наши усилия. Учись лучше, играй безошибочно, рисуй талантливо. Я знаю, ты можешь! Если, конечно, тебе не все равно на наши усилия, на нас, на себя саму и собственное будущее, – мать распаляла сама себя.

 Моральные проповеди могли закончиться пощёчиной. Так часто бывало. Я настолько привыкла к этому, что воспринимала ее удары, как должное. Мать никогда не церемонилась со мной и всегда чувствовала себя правой. Мои успехи вызывали у нее чувство гордости за саму себя, а гордиться собой она любила. И требовала от меня достижений любой ценой.

До начала старшей школы я никогда не перечила и не сопротивлялась матери. Более того, считала ее воспитание нормальным. Кроме того, я не видела ничего другого, и мне не с чем было сравнить. У меня не было подруг, с которыми я могла бы обсудить поведение матери в отношении меня. Среди девочек, с которыми я общалась, были только мои конкурентки по учебному процессу. А они не допускали меня к тайнам своих семей. Если я и обсуждала с ними что-то, то это касалось исключительно наших образовательных успехов: кто, что прочел, что выучил или что решил.

Тем не менее, во мне нарастал бунт. Сдерживать его было все сложнее, а своего апогея мой протест достиг в начале десятого класса. К тому времени я становилась все более решительной и, наконец, почувствовала, что могу противостоять матери.

Осенью, когда мне уже исполнилось пятнадцать лет, в очередной раз мать начала ругать меня за какой-то незначительный промах в учебе. От слов она перешла к делу. Привычным образом замахнулась на меня, чтобы ударить. Я стояла, опустив голову и не смотрела ей в глаза. Шестым чувством я угадала движение ее руки в сторону моего лица и, неожиданно для себя, выставила вперед руку. Все произошло мгновенно. Через сотые доли секунды я уже крепко держала руку матери за запястье. Честно говоря, я сделала это непроизвольно. Мать дернула руку и попыталась вырваться. Один раз, затем второй. Но у нее ничего не выходило. Я с удивлением и как будто со стороны смотрела на происходящее: видела ее руку, которую она пытается выдернуть из моей, замечала напряжение ее мускул, отметила ту легкость, с которой я удерживаю ее. А потом я посмотрела ей в глаза и увидела ее страх. Мать отвела взгляд и перестала дергать рукой. А я все смотрела на нее и медленно произнесла:

– Еще раз тронешь меня – получишь в ответ, – я оттолкнула мать, развернулась и пошла к себе.

Вечером мать нажаловалась отцу. Это был первый раз, когда она просила у него защиты. В ней что-то переменилось. Еще недавно она ругала нас обоих, всячески демонстрировала свою власть, а теперь боялась подойти ко мне и заискивающе смотрела на папу. На следующий день мать сказалась больной. Она лежала на диване с мокрой марлей на голове и демонстрировала все признаки страдания. Меня это не трогало.

Отец пробовал поговорить со мной, но так как сказать ему было нечего, то он попросил больше не обижать мать.

– Твоя мать – утомленная женщина в возрасте, с кучей болячек и слабым сердцем, – произнес он.

Такое определение матери из его уст меня удивило. Только три дня назад, когда он поздно пришел, она кричала на него голосом бригадного генерала. Интересно, он забыл это или научился реагировать на ее выпады настолько спокойно, что не обращал на них внимание?

Тем не менее, я не стала перечить ему.

– Подождите немного, и я уеду учиться в другой город, – только и ответила я.

Тем не менее, учебное заведение я выбрала во Львове, а уехала из него только после четвертого курса. К тому времени я уже была самостоятельной, ездила на пленэры с кучей ухажеров, пила вино с ними в кафешках, гуляла допоздна по старому городу.

Мать так и не очухалась после того, как я сумела отстоять себя. Она махнула рукой на меня, как будто бы для нее все было безвозвратно потеряно. Она перестала кричать на отца, не лезла в наши дела и занялась какой-то своей тихой жизнью. Мать начала ходить на йогу, посещала эзотерические семинары и все меньше и меньше контактировала с нами. Даже перестала спать с папой в одной спальне, а переехала в бывшую комнату для гостей. И там обосновалась.

Я была этому только рада. Отец тоже расцвел, помолодел и, к удивлению для меня, начал часто задерживаться на работе, а то и вовсе не возвращался домой ночевать. В начале я переживала про то, что может рухнуть родительская семья. Но так как никаких изменений не происходило, то я перестала тревожиться. Со временем мы привыкли жить таким образом: в будние дни каждый по-своему, а в шабат – все вместе.

На пятом курсе академии я поступила на учебу в Италию и уехала. Там я начала вести уже полностью независимую и взрослую жизнь. В начале я влюбилась и встречалась с нашим преподавателем из Школы современного искусства. Жила у него в доме в Ливорно, где впервые попробовала наркотики. Потом разругалась и рассталась с ним. Затем я объездила побережье от Генуи до Неаполя. Во многих рыбацких деревушках я была знакома с рыбаками по именам, у некоторых из них оставалась ночевать. Я рисовала и продавала работы в галереях Флоренции, участвовала в выставках в Риме.

После я снова влюбилась. На этот раз серьезно. Парня моего звали Мухаммед. Его мама была испанкой, а папа – черный житель Алжира. Мухаммед был высоченный мулат, красивый, как африканский Бог. Два месяца счастья, которые у меня были, длились, казалось, целую вечность и пролетели, в то же время, как один миг. История нашей любви оборвалась тогда, когда о существовании Мухаммеда прознал отец.

Мой папа не был расистом, и он никогда не выступал против черных. Но, как оказалось, он категорически не мог признать за мусульманами право находиться в его близком круге.

 Папа попросил меня приехать домой для серьезного разговора. Мне все равно нужно было возвращаться в академию для защиты диплома, поэтому его просьба не вызвала у меня сопротивления. Я думала, что все поясню ему и смогу его переубедить. А потом вернусь к Мухаммеду и, может быть, со временем, познакомлю его с отцом.

В конце мая моего пятого курса я приехала во Львов. Снова начала ходить в академию, доделала дипломную работу, защитила ее. Каждый день я созванивалась с Мухаммедом по телефону. Тогда еще не было смартфонов, и мы ничего не знали о видеосвязи. Но нам хватало обычных звонков друг другу. Мы были влюблены и полны желания. Мухаммед ждал меня во Флоренции, куда я должна была полететь в июле. А оттуда мы планировали отправиться в Алжир для знакомства с его родителями.

За неделю до моего отъезда папа позвал меня к себе в кабинет.

– Как ты находишь маму? – спросил он.

– Ну, она совсем не обращает внимание ни на тебя, ни на меня. Живет как овощ, – ответила я.

– Да, – подтвердил папа, – когда семь лет назад ты поступила жестоко с матерью, я думал, что это случайность. Считал, что это твой подростковый возраст так повлиял на тебя. Но сейчас понимаю, что дело не в возрасте, а в твоем характере. Тогда ты ударила мать физически; сейчас бьешь меня психологически. И удары твои абсолютно беспощадные.

Внезапно отец перешел на крик.

– Я запрещаю тебе выходить замуж за этого парня. Не даю тебе своего отцовского согласия и обещаю, что, если со мной случится то, что произошло с матерью, то на твоей совести будут два раздавленных человека. А если не случится и у меня останутся силы, то я никогда не приму тебя с мусульманином в моем доме, – он замолчал.

Меня всю трусило, но я нашла в себе силы ответить:

– Папа, прошу тебя, не говори глупости. Ты же знаешь, что я люблю тебя и люблю Мухаммеда. Не лишай меня моего права на счастье.

Папа не сказал ничего.

Уже утром я узнала, что он сжег все мои документы: свидетельство о рождении, паспорт с визой и гражданский паспорт.

Я впала в ступор. Молча собрала вещи и ушла из дому. Переехала на время жить на квартиру к университетской подруге. Привычкой стало для меня коротать бессонные ночи за вином. Деньги я зарабатывала за счет продажи сувениров в небольшом магазинчике. Также я пробовала продавать свои картины, но их не особо покупали. Мне едва хватало денег для того, чтобы сводить концы с концами. С родителями я не виделась. Места, в которых мог бывать мой отец, я избегала. Он также не предпринимал попыток найти меня. Мы жили в одном городе, но в параллельных реальностях.

Прошло три месяца прежде, чем я восстановила документы и заново открыла визу в Италию. На билет в Милан я заняла деньги у друзей. С Мухаммедом мы по-прежнему созванивались, но это происходило не так часто, как раньше. Снижение частоты звонков я относила на свой счет. У меня было мрачное настроение и часто я не хотела никого видеть. Считала также, что не в праве портить настроение Мухаммеду.

За неделю до вылета мне позвонила Кьяра – одна моя знакомая по Школе искусств. Она сказала, что Мухаммед уже месяц как встречается с какой-то девушкой из Марокко. И планирует лететь с ней домой, знакомить ее со своими родителями. Также она сказала, что не хотела всего этого говорить мне, но знает какая я эмоциональная и переживает за меня. Я выслушала ее и положила трубку. Мухаммеду я больше не звонила и не отвечала на звонки от него.

Первую неделю после этой новости я провела в запое. Я сидела в квартире и напивалась до потери сознания. Потом мне стало немного легче. Я смогла собраться с силами и переехала в Киев.

В Киеве я начала сотрудничать с разными галереями. Рисовала картины, делала скульптуры, пробовала продавать свои работы, выступала искусствоведом по чужим произведениям, помогала подбирать работы в частные коллекции. Со временем я познакомилась с Женей, влюбилась в него, вышла замуж. Но я точно знала, что никого и никогда не смогу любить так, как Мухаммеда. И решила не заводить детей. В свою очередь, Женя никогда и не настаивал на этом. У него уже были дети от первого брака, и он любил повторять, что разделяет со мной пополам свои 50% прав на них. Мне этого было достаточно.

С отцом я начала общаться только через десять лет после нашего разговора с ним в его кабинете. Инициатором выступила моя мать. Она позвонила и сказала, что у папы рак, что он сильно болеет и, возможно, умирает. Я поехала проведать отца. Мы снова гуляли по Львову и сидели в кафе. Общались о том о сем, шутили, смеялись. О событии, которое произошло десять лет назад, мы больше никогда не говорили. И ни разу не возвращались к обсуждению моих или его чувств, в связи с тем эпизодом нашей жизни.

Все, что оставалось невысказанным в моей душе от той истории, нашло отражение в моих скульптурах. Десять лет я делала женщин без головы. И уже с первых своих работ обнаружила, что мои женщины абсолютно разные даже в своей безголовости: некоторые из них – агрессивны; другие – наивны; третьи – целеустремлены; четвертые – экспансивны, с явными признаками захватить чужую территорию. Я же относилась к пятому типу женщин: опустошенных и вывернутых наизнанку. И ничего не могла с этим поделать.

Только со временем я отошла от моей травмы. Прошло лет пятнадцать, наверное. Обнаружила я это тогда, когда впервые сделала принципиально иную работу. Сотворила скульптуру мальчика с мороженным. Мальчик получился настолько веселым и задорным, что критики назвали его: «Теплым осколком босоногого беззаботного детства». Эта скульптура открыла во мне способность создавать новые серии работ: солнечных и светлых. А также помогла вспомнить саму себя, когда я была еще маленькой. Тогда радость мне приносили самые простые вещи: мороженое, купленное на внезапно найденные деньги; одуванчик, который можно было сдуть на ветру; солнечные зайчики от большой розетки костела Ольги и Елизаветы.

А сейчас, во время войны, у меня опять поменялся стиль работ. Я утратила способность делать прекрасное и сосредоточилась на ужасном. Прошло только десять дней с начала вторжения, но я уже создала несколько скульптур, посвященных кровоточащим и израненным домам. Эти скульптуры так сильно болят во мне, что я не могу удерживать их. И я вырываю их из себя со слезами, проявляю необычную работоспособность, которая возникла у меня с первого дня агрессии раши. Если бы не гости в доме, я, наверное, и не выходила бы из мастерской. Так много необходимо мне выразить.

Я обвела взглядом друзей за столом. Прекрасные люди, каждый из которых талантлив по-своему. Неужели нам всем уготовано погибнуть под колесами движущейся колесницы адовой армии? Еще недавно наши друзья счастливо жили в уюте своих собственных жизней. А теперь вторглась чужая воля к власти и разрушила наш и их уклад.

Когда-то давно я верила в неуязвимость и защищенность людей, которые живут в гармонии с собой. Теперь той иллюзии уже нет. Веру в «добрых россиян» я утратила в первые дни войны, когда начала читать их сообщения под фотографиями наших разрушенных домов и погибших воинов. Но у меня еще осталось последнее представление, за которое я держусь. Я убеждена, что человек открывает в себе лучшее перед лицом Бога, а в присутствии дьявола демонстрирует худшее. И верю, что есть такие люди, которые способны сохранить достоинство и честь несмотря на дьявольскую тиранию. Эти великие люди и есть настоящие герои. Я убедилась, что в нашей стране таких людей много. И это убеждение придает мне силы и надежду.

Я улыбнулась, налила себе чай из чайника, сделала несколько глотков. Взяла телефон, чтобы почитать о том, что нового произошло за последний час. На секунду показалось, что свет в комнате стал ярче, как будто бы добавили мощность всем лампочкам, и тут же раздался мощнейший взрыв. Сидящие за столом друзья интуитивно пригнулись, а Антон и Света даже успели скатиться со стульев на пол.

– Дети! – крикнула Лена, – скорее в зал, проверьте детей.

Лена уже выскакивала из-за стола, но так как сидела она в дальнем углу, то поторапливала сразу всех. Мы опрометью бросились в зал.

 

 

ГЛАВА 12. И СНОВА НАСТЯ

 

Стекла в зале сотряслись под давлением взрывной волны, и мгновенно возникло ощущение, что они вылетят. Стены дома завибрировали, а у машин сработала сигнализация. Но раньше всего была яркая вспышка. Она осветила зал так ярко, как будто бы наступил день, а потом плавно перешла в зарево. Через пару секунд за вспышкой пришел мощнейший грохот. В момент взрыва мы смотрели кино на проекторе. В комнате был выключен свет, и освещение шло только от луча и экрана. Внезапный всплеск света перепугал нас. И я, и Саша, и Поля в один момент бросились на пол с кресел-мешков, на которых сидели. И продолжали лежать там до тех пор, пока не уменьшилась сила взрывов и яркость света. В это время взрослые были уже рядом с нами и успокаивали нас. Мама сидела возле и гладила меня. По всему моему телу била крупная дрожь, периодически я вздрагивала.

– Ничего страшного, это адреналин, – говорила мама как можно спокойнее, но по ее голосу я чувствовала, что она тоже боится.

– А мы живы? – спросила я.

Мое лицо упиралось в пол, но при этих словах я немного улыбнулась.

– Все живы и, слава Богу, здоровы, – бодро отрапортовал дядя Игорь.

Боковым зрением я заметила, что он стоит рядом с дядей Женей возле окна, и они смотрят на зарево.

Поля и Саша молчали. Я обернулась в их сторону. Они лежали на полу обнявшись и всхлипывали. Рядом с ними сидели Лена и Мила. Они гладили девочек.

– Уже все хорошо. Взрыв был далеко. Все в порядке, – говорила Лена.

– Девочки испугались. Хорошие такие, маленькие, – вторила ей Мила.

Я полежала еще немного, потом отодвинула мамину руку, поднялась и подошла к окну. Горизонт перекрывали деревья и крыша дома по соседству. Поверх крыши, где-то далеко за ней, виднелось красное марево. Казалось, что там циркулируют большие массы воздуха и поднимаются языки пламени. Возникло ощущение, что в том направлении горит лес.

– Опять ударили по нефтебазе в Василькове, – сказал кто-то из взрослых.

– Или попали по нефтехранилищу в Калиновке, – уточнил еще чей-то голос.

С того момента, как я подошла к окну, мне было трудно определять кто говорит. Меня мутило, и раскалывалась голова. Возможно, такое состояние началось, когда я лежала на полу, но тогда я не обратила внимание на головную боль и тошноту.

Сигнализация на машинах продолжала противно кричать.

– Я пойду, отключу сигнализацию. Ключи от машин у всех лежат на полочке у входа? – спросил дядя Женя, но не дождавшись ответа, вышел из зала.

Я смотрела в окно. Время от времени со стороны зарева продолжали доносится звуки разрывов. Но они были значительно тише, чем первый взрыв, и вспышки от них были практически незаметными на фоне багрового неба.

– Там что-то детонирует, – произнесла моя мама, – или взрываются резервуары с горючим.

Мама уже стояла рядом со мной и обнимала меня. Краем глаза я увидела, что еще несколько человек находятся возле окон и зачарованно смотрят на сполохи вдали.

От прикосновения маминых рук на меня накатила какая-то усталость. Ноги стали ватными, руки перестали слушаться, перед глазами все поплыло, голова перестала болеть, но начала кружиться, и я потеряла равновесие…

Очнулась уже на полу. Кто-то обливал меня водой, еще кто-то несильно бил по щекам. Я лежала на спине с закрытыми глазами. Почувствовала, как мой затылок касается твердого пола. Это ощущение позволило мне немного сосредоточиться и прийти в себя.

– Она выскользнула у меня из рук. Я даже не заметила как. Я обняла ее очень осторожно, а она выпала из моих объятий, – перепугано тараторила мама.

Ко мне понемногу возвращались ощущения от собственного тела. Я почувствовала, что лежу неудобно и вытянула согнутую правую ногу из-под левой. Также ощутила, что кто-то держит меня за руку. Приоткрыла один глаз. Оказалось, что это Мила меряет мне пульс. Рядом на полу сидела мама и испуганно смотрела на меня. Я слабо улыбнулась и опять закрыла глаза.

– Слава Богу, она пришла в себя, – проговорила Мила, – сейчас немного успокоимся и пойдем спать. Сегодня ужасный вечер. Все-таки нужно ехать во Львов или в Черновцы, как мы договаривались. Но уезжать необходимо прямо завтра. Хватит тянуть. Оставаться в доме совсем небезопасно. Мы подвергаем риску детей и травмируем их нервную систему.

Свет в комнате так и не включали и освещение шло только от проектора и экрана. На экране продолжал идти фильм, который мы смотрели. Звука у кино не было. Скорее всего, кто-то успел отключить колонки.

Несмотря на темноту перед моим внутренним взором двигались какие-то всполохи, цветные круги и пятна. Меня подташнивало. Глаза я по-прежнему держала закрытыми. Кото-то подложил под мою голову подушку. Мне принесли стакан с водой, и я сделала глоток.

– Настя, сможешь встать? – спросила мама.

– Я хочу еще немного полежать, – ответила я.

– Пусть полежит, – вторила мне Мила, – не надо спешить. Она только пришла в себя и, если сейчас встанет, у нее опять может закружиться голова.

В зале теплый пол. Лежать на плитке было достаточно уютно, хоть и чувствовалась её, излишняя для тела, твердость. Круги перед глазами не проходили, и я наблюдала за ними. Некоторые из них расширялись, другие – уменьшались, они меняли форму, окрас и скорость движения. Потихоньку я впала в странное медитативное состояние, в котором увидела необычный сон.

Мне приснилось, что дядя Антон и тетя Света едут куда-то двумя машинами. Во сне я понимала, что они направляются во Львов. Затем они сидели на какой-то заправке. Я видела, как дядя Антон обнимает Свету, целует ее в щеку. Они улыбаются друг другу и ждут еду, которую должны принести им. Каждый из них смотрит в свой телефон. Дядя Антон получает какое-то смс. Я не различаю текста, но во сне понимаю, что именно там написано. Вижу это картинкой. Кто-то близкий ему, какая-то женщина в военной машине с еще несколькими мужчинами подрываются на мине. Я замечаю, как белеет лицо дяди Антона. Он вскакивает, произносит: «Света, прости» и пулей летит к своему автомобилю. Потом он разворачивается на трассе, нарушает правила дорожного движения и стремительно куда-то несется. Понимаю, что он возвращается в Киев. Картинка меняется, и я обнаруживаю дядю Антона уже на фронте. Он стреляет по танку из какого-то орудия, скорее всего из гранатомета. Наверное, это и есть Javelin, думаю я во сне. В следующем эпизоде замечаю, как дядя Антон вместе с другими солдатами идет по небольшому селу. Вокруг стоят разрушенные дома, и лежит много мертвых людей. Я чувствую настроение дядя Антона. Оно решительное и безжалостное одновременно. Вижу, как он в кого-то стреляет, понимаю, что попадает, и я чувствую, насколько дядя Антон опасен и зол. Затем картинка снова меняется, и я обнаруживаю его за рулем какой-то военной машины. Он стремительно несется по грунтовой дороге. Внутренним чутьем понимаю, что он выбрал не ту трассу. Хочу остановить его во сне, крикнуть, но это не получается сделать. Вижу его расстрелянную машину. Она съехала с дороги и уперлась в дерево. Понимаю, что дядя Антон лежит в ней мертвый. От сильного страха у меня во сне все обрывается. Я смотрю на машину откуда-то сверху и чувствую, как текут слезы.

Сон переключается на тетю Свету. Обнаруживаю, что она доехала до Львова и находится там. Вижу, как тетя Света все время ругается с кем-то по телефону. Она требует от кого-то, чтобы приехали к ней или за ней. Чувствую ее разочарованность ответами собеседника, наблюдаю торопливые сборы и новый отъезд. Тетя Света уже в Европе. Я не знаю название городов, в которых она останавливается, но понимаю, что она движется по какому-то намеченному маршруту. Сон перескакивает на новую сцену. Вижу, что тетя Света доехала до Парижа и начала жить в какой-то просторной квартире на красивой французской улице. Чувствую во сне ее счастье и понимаю, что она встретила мужчину. Это француз. Он красивый с темными волосами и легкой небритостью. Я замечаю его и понимаю, что этот тот мужчина, который приютил ее у себя на первое время. Кажется, что у них завязываются отношения и они начинают жить вместе, как пара. Вижу, как они гуляют по городу, держатся за руки, смотрят друг на друга влюбленными глазами. Сцены эти напоминают кино. Во сне я чувствую радость за тетю Свету. Вижу ее беременной и каким-то шестым чувством понимаю, что она осталась во Франции навсегда.

Сюжет сна перескакивает на новый эпизод. В нем появляются Лена, Поля и Саша. Они находятся в каком-то большом европейском городе. В доме с ними живет пожилая женщина. Я понимаю, что это мама Лены, бабушка девочек. Вместе они гуляют вдоль побережья северного моря. То, что оно северное, я узнаю по тому, что его волны холодные и свинцового цвета. Цвет воды в Средиземном и Черном морях другой. Море из сна с ними не спутаешь. У меня возникает тяжелое чувство от созерцания воды. Северное море мне кажется чрезмерно мрачным. Но Поля и Саша бегают по набережной веселые и счастливые. В своем сне я рада за них и улыбаюсь. Через несколько мгновений сюжет сна опять меняется. Я обнаруживаю Лену в подавленном, но решительном настроении. Рядом стоит заплаканная Поля и молчаливая Саша. И снова я понимаю, что именно случилось. Пропал их папа. Уже несколько недель от него нет никаких известий, и они сходят с ума от волнений. Лена как будто бы недовольна тем, что уехала, злится на своего бывшего мужа, на себя, на войну. И снова картинка меняется. Теперь Лена находится на фронте. Я понимаю это по глухим разрывам, которые все время где-то ухают, по тому, что одета она в военную форму и имеет при себе оружие. Пейзаж в сновидении состоит из леса и каких-то рвов. Погода стоит жаркая. Скорее всего, это лето. Лена бежит куда-то в легкой армейской одежде и без бронежилета. Это похоже на то, что она тренируется. Во сне отмечаю, что даже летом война не кончилась и ужасаюсь этому. Мысленно задаюсь вопросом: сколько же еще будет длиться вторжение? Не нахожу ответа. Через мгновение обнаруживаю Лену в больнице. Понимаю, что она была ранена. Туловище и нога ее перевязаны. Я сильно пугаюсь. Чувствую ее боль, как свою. В завершение этого эпизода, замечаю какого-то мужчину. Не могу различить его лицо, но знаю, что это папа девочек. Он жив и сидит в тюрьме для военнопленных на территории России. Я чувствую его состояние. Оно тяжелое и апатичное. Во сне по моему телу прокатывается боль и возникает чувство отчаяния. Но практически сразу это чувство сменяется уверенностью в себе. Понимаю, что папа девочек сделал что-то такое, за что он гордится собой. Интуитивно ощущаю, что он еще увидит своих дочек и снова встретится с Леной. Чувствую тепло между ними.

Вижу дядю Игоря и тетю Наташу. Они находятся на самой границе и прощаются. Тетя Наташа едет к дочке в Англию. Дядя Игорь остается в Украине. Понимаю, что их пути расходятся на долгий период. Тетя Наташа селится у дочки в небольшой двухкомнатной квартире в центре Лондона. Замечаю, как она вместе с дочкой гуляет по центру города, проходят мимо Big Ben. Эта башня давно знакома мне по картинкам из учебников по английскому. В следующей сцене обнаруживаю, что тетя Наташа работает медицинской сестрой в доме для престарелых под Лондоном. Чувствую, что в ней проснулись забота, внимательность, сочувствие к новым для нее людям. Во сне тетя Наташа поменялась внешне и внутренне. Она стала как будто бы старше и при этом гораздо терпимее, мягче, спокойнее и расслабленнее. Эта часть сна заканчивается тем, что я обнаруживаю тетю Наташу, живущей отдельно от дочки в маленькой квартирке под Лондоном. Чувствую ее тоску по дяде Игорю. Понимаю, что они встретятся, но когда-то позже. Не вижу этого.

Фокус сновидения смещается на дядю Игоря. Он вернулся в квартиру в Киеве и живет там. Ощущаю его состояние. Дядя Игорь очень скучает по тете Наташе и хочет ее видеть. Он небрит, запущен, со впалыми щеками и блестящими от недосыпания глазами. Через мгновение, в новом эпизоде сна, неожиданно для себя понимаю, что дядя Игорь всеми силами хочет попасть на фронт. Не знаю, зачем ему это, но обнаруживаю, что он все время ходит по военкоматам, звонит каким-то знакомым. Все отказывают ему, но он не оставляет своих попыток. В этой части сна замечаю, что дядя Игорь сильно похудел. Он выглядит гораздо более спортивным, чем я привыкла его видеть. Понимаю, что он возвращается к математике и увлеченно работает. Чувствую его воодушевление и некоторую отрешенность от мира. В дяде Игоре остаются только любовь к науке и потребность встретится с тетей Наташей. На этом данная часть сновидения прерывается.

Дядю Женю я обнаруживаю живущим отдельно от Милы. Понимаю, что он остался в доме и никуда не поехал. Дядя Женя все время находится на каких-то разрушенных территориях и помогает пострадавшим. Рядом с ним присутствуют еще и другие люди. Вижу какие-то кошмарные завалы, разрушенные дома и уничтоженные торговые центры. Прихожу в ужас от этих сцен. Даже во сне пытаюсь крикнуть, что такого не может быть! Я хочу перестать смотреть эту жуткую часть сна. В целом, дядя Женя спокоен и деловит. Ощущаю, что руины стали для него обыденностью, и не впечатляют. Он сильно поседел, но в целом не поменялся. Но больше всего странным для меня выглядит то, что дядя Женя прибавил оптимизма и позитивного отношения к жизни. Наверное, я никогда не пойму его.

Сюжет сна снова разворачивается, и я замечаю Милу. Знаю, что она добралась до Италии, и там разыскивает какую-то женщину. Мила ездит из города в город, расспрашивает разных людей, но никто не может помочь ей. В конце концов, она отыскивает эту женщину в Риме. Вижу, что они встретились на Капитолийском холме и о чем-то очень эмоционально разговаривают. Буквально через мгновение замечаю, как Мила плачет. Не понимаю, что произошло, но мне очень грустно и хочется помочь ей. Во сне я долго смотрю на Милу и в какой-то момент перестаю ее видеть. Вместо нее я замечаю двух крепких мужчин, которые подходят к женщине, с которой только что разговаривала Мила. Только женщина эта и та, и не та одновременно. Я понимаю, что она намного моложе, чем сейчас, точнее, совсем юная. Очевидно, дело происходит лет двадцать-двадцать пять назад. Мужчины, которые подошли к ней – поляки. Я понимаю это по их речи. Также знаю, что они как-то связаны с отцом Милы. Похоже, что это он направил их, а они выполняют его волю. По крайней мере, я так это чувствую во сне. Мужчины кричат на девушку, угрожают ей и что-то от нее требуют. Затем один из них достает из кошелька деньги и кидает в нее. После мужчины разворачиваются и уходят, а деньги разлетаются в разные стороны. Девушка некоторое время плачет, сидя прямо на земле, затем начинает собирать рассыпанные банкноты и исчезает. В следующем эпизоде сна, эта же девушка уже звонит Миле. Мила тоже совсем молодая и очень красивая. Я не понимаю, о чем они говорят, но чувствую, как что-то внутри Милы, а потом и меня, обрывается. Мне очень тяжело, и я хочу проснуться. Даже во сне чувствую, как сильно устала эмоционально. Тем не менее, фоновым чувством надеюсь узнать, что произойдет со мной и мамой.

Я очень-очень хочу увидеть маму. Несмотря на усталость, делаю усилие во сне, чтобы разглядеть мамино лицо. Стараюсь сосредоточиться, вспомнить его, но у меня это не получается. Лицо мамы все время размывается и превращается в лица незнакомых мне людей. Оно текучее, плывет и приобретает чужие формы. Я силюсь изо всех сил представить его, понимаю, что мне это важно, стараюсь достать из памяти какие-то узнаваемые черты маминого лица, напрягаюсь и … просыпаюсь.

Я открываю глаза и вижу, что мамино лицо совсем рядом с моим. Она склонилась надо мной, держит меня за руку и тихим голосом говорит, что любит меня, чтобы я не волновалась, что война скоро закончится и все будет хорошо. И хотя я знаю, что последние утверждения не отвечают реальности, но не перечу ей. Я сама изо всех сил хочу верить в то, что произносит мама. И хочу забыть этот сон и реальность последних дней, в которую нас втолкнула армия обезумевших россиян.

 

 

Про автора

Валерій Кейсельман (Дорожкін) – д.психол.н., професор, психотерапевт, сертифікований член європейського реєстру психологів EFPA, автор низки книжок з психотерапії та тренінгу:

О внутреннем преступнике (Киев, 2019, 224 с.)

Грани Альтруизма (Киев, 2016, 320 с.)

Альтруизм: так называемое добро (Симферополь, 2010, 348 с.)

Экспериментальные тренинги на природе (СПб, 2008, 192 с.)

Котерапия: групповые феномены, методы, эффекты (СПб, 2007, 192 с.)

Котерапия и практика консультирования (Киев, 2001, 184 с.)